Роман «Похождения бравого солдата Швейка», может быть, потому так и увлекает читателя, что помимо собственно литературных способов воздействия в него встроен механизм игры. Процесс чтения как бы соединен с формами общения, которые нередко встречаются в различных видах развлечения, увеселения, отдыха. Первоэлементом такого развлечения в данном случае является игра в отгадывание. Это-то соединение возможностей, свойственных литературе и игре, и порождает особую атмосферу романа, которая прекрасно доносит вместе с тем и стихию насмешливого полускрытого неповиновения масс верхам. Читателю дано самому, непосредственно ощутить эту атмосферу, окунуться в нее.
Швейка часто сравнивают со многими героями мировой литературы и фольклора — с образами умных дураков из народных сказок, с плутоватыми пикаро, с Ходжой Насреддином, Тилем Уленшпигелем, Санчо Пансой, Фальстафом, Фигаро, Сэмом Уэллером, Хлестаковым и т. д. И каждый раз находят нечто общее. Напрашивается, однако, вопрос — а есть ли в этом образе своя неповторимая сердцевина, своя доминанта, как есть она в образах Дон Жуана, Обломова, Тартарена из Тараскона, Бай Ганю, во всех только что перечисленных литературных типах? Ведь не так уж и лестно быть вторым Рабле или вторым Сервантесом. Собственно говоря, второй Сервантес или Рабле и не нужны мировой литературе. Дорого, что Гашек есть Гашек, за что его и полюбили читатели всего мира. В чем же самобытность и незаменимость образа Швейка, новизна и оригинальность поэтики комической эпопеи чешского писателя, которую иногда называют библией юмора? Думается, что часть ответа на этот вопрос заключается как раз в том, что никто до Гашека не воплотил с такой художественной силой стихию комической мистификации и юмористического розыгрыша в качестве одного из главных принципов повествования и семантической структуры в масштабах целой эпопеи.
Своеобразие художественной системы Гашека станет особенно очевидным, если сопоставить «Похождения бравого солдата Швейка» с известными сатирико-юмористическими произведениями мировой литературы. И в «Дон Кихоте» Сервантеса, и в «Женитьбе Фигаро» Бомарше, и в «Пиквикском клубе» Диккенса, и в «Тартарене из Тараскона» Доде, и в «Ревизоре» Гоголя можно обнаружить нечто родственное роману Гашека. В одних случаях эти произведения роднит образ веселого и плутоватого слуги, в других — изображение мистификации и ловкого обмана и т. д. Однако все эти произведения строятся таким образом, что читатель оказывается в роли посвященного наблюдателя: другие действующие лица чего-то не знают о происходящем, а читатель знает все.
Гашек же и само повествование, само изображение происходящего построил таким образом, чтобы и читатель вместе с другими героями романа знал не все и зачастую не мог вообще разгадать до конца, где Швейк наивен, а где плутует. Комическая мистификация направлена здесь и на читателя. Он сам стал объектом комического розыгрыша. Можно пояснить это таким сравнением: Хлестаков тоже (хотя это и совершенно иной тип) в некотором смысле разыгрывает городничего и чиновников, которые принимают его за ревизора. Но зрителю с самого начала известно, что это не ревизор, а в конце пьесы в этом убеждаются и герои комедии. Поэтика, в духе которой создан образ Швейка, требовала бы, чтобы и остальные действующие лица, и зрители на протяжении всей пьесы и даже после того, как опустится занавес, так и оставались не до конца уверенными, ревизор это был или не ревизор, хотя и сильно подозревали бы, что стали свидетелями (а действующие лица и жертвами) ловкого обмана.
В мировой литературе трудно назвать другое произведение, в котором принцип и механизм смеховой игры, розыгрыша, комической мистификации был бы так широко и органично использован в качестве принципа литературного художественного построения, применен на разных уровнях художественной структуры и стал важнейшим принципом поэтики и повествования. Гашек создал не только новый комический тип, но и во многом новую художественно-повествовательную систему.
По следам прототипа главного героя Гашека
Сенсация, не наделавшая шуму. Основное творческое достижение Гашека — это, конечно, образ Швейка. Имя Швейка мгновенно возникает в памяти при одном упоминании о чешском писателе. Гашек обогатил сокровищницу литературы, создав новый литературный тип, сразу же вошедший в круг самых популярных мировых образов. В этой связи особый интерес представляет творческая история этого персонажа. Естественно, не вызывает сомнений, что он многое впитал в себя от самой атмосферы, которая царила в Чехии в начале века и о которой уже была речь. Дух веселой «дискредитации смехом» пронизывал все поры общественной жизни и проникал даже в армию. Эта своеобразная атмосфера не сошла на нет и во время мировой войны, а в чем-то, пожалуй, даже сгустилась. Чехи никак не хотели сражаться за интересы империи. В армейской среде вместе с неприязнью к австрийским правящим верхам сказывалась, конечно, и просто тоска по веселому слову и шутке, потребность в юморе, которую стремились утолить огромные массы собранных вместе и связанных общей судьбой людей, не горевших желанием воевать и превращавших все в повод для пародии и смеха. Выразительные воспоминания о настроениях и поведении чешских солдат оставили многие современники Гашека. Пражский писатель Йозеф Копта рассказывал: «Чешский солдат, которому капитан-немец поручал перевести перед полком свою патриотическую речь (и без того полностью понятную всем чехам), делал это с показным рвением, с необыкновенно серьезным выражением лица и вместе с тем с немалой отвагой, так как подвергал себя риску жестокого наказания. Капитан говорил по-немецки: “Солдаты! Тяжелые тучи нависли над нашей родиной. Не забудьте о вашей славе (Ruhm). Пусть она будет с вами. Но если кто-нибудь покинет знамя, то он неминуемо изопьет потом всю чашу наказания, которую уготовила ему карающая рука Немезиды”. Чех-переводчик не моргнув глазом и с невинным видом переводил: “Ребята, господин капитан говорит, что пойдет дождь и всем надо взять с собой ром.
А если кто убежит далеко от флага, пусть выпьет свою порцию у ефрейтора Немечка”. Во время принятия присяги солдаты бормотали текст прямо противоположного смысла»[646].
Но как бы ни влияла атмосфера, не существовало ли все же реального прототипа Йозефа Швейка? Пусть прототипа, давшего только первый толчок работе воображения? Известно, что многие герои Гашека носят имена реально существовавших лиц. И хотя Гашек далеко не склонен был связывать себя живописанием с натуры и имел обыкновение давать полную волю своему неистощимому воображению и темпераменту комика, его персонажи нередко ведут свою историю от конкретных живых людей. Ведь и «Похождения бравого солдата Швейка» буквально пестрят героями с реальными именами. Это и поручик Лукаш, и капитан Сагнер, и кадет Биглер, и старший писарь Ванек, и сапер Водичка и т. д.
Прототипами послужили главным образом однополчане писателя, оказавшиеся вместе с ним в одной воинской части австрийской армии во время Первой мировой войны. Пародийная история этой части — один из главных пластов его сатирического романа.
Все упомянутые лица здравствовали, кстати говоря, и в момент появления этой книги (1921–1923), а некоторые из них были живы еще и после Второй мировой войны. Уже в 50-х годах журналисты впервые побеседовали с бывшим кадетом Биглером, который проживал в это время в Дрездене и сообщил между прочим, что совсем недавно познакомился с романом Гашека и что он ему понравился. О собственной военной службе он самоотверженно заявил, что она правдиво обрисована в романе[647]. В конце 50-х годов был еще жив Йозеф Водичка, довольно вероятный прототип сапера Водички в романе Гашека. Это был солдат, отличавшийся необычайно буйным нравом. За два года службы в австрийской армии, по его словам, он 153 раза подвергался дисциплинарным наказаниям. Русскому читателю, наверное, небезынтересно узнать, что с прототипом сапера Водички Гашек познакомился в России, в Тоцких лагерях для военнопленных близ Бузулука. Как и многие другие чешские пленные, он служил потом в чехословацких добровольческих частях в России и проделал путь от Ровно до Владивостока[648]. На одном из вечеров, посвященном Гашеку и проходившем в Доме советской науки и культуры в Праге весной 1983 года (тогда отмечалось столетие со дня рождения Гашека), присутствовал сын старшего писаря Ванека, унаследовавший от отца и его гражданскую профессию. Он служил в той же лавке москательных и аптекарских товаров в Кралупах под Прагой, которую вел его отец, о чем упоминается и в романе Гашека. Существовал якобы даже пастух-дурачок Пепик-Прыгни, которого в романе вербует в осведомители путимский вахмистр[649]. Еще в межвоенный период сведения о прототипах героев веселого произведения Гашека вместе с их фотографиями стали проникать в печать и получили известность на родине писателя. В общих чертах хорошо известны даже биографии некоторых из них. В последние годы чешский историк Аугустин Кнесл, увлеченно собиравший неизвестные материалы о Гашеке, обнаружил, что имена реальных лиц нередко носят и второстепенные, эпизодические персонажи романа Гашека. Фамилии его героев встречаются, например, в списках слушателей Высшей технической школы в Праге (где в юности у Гашека было много друзей и знакомых[650]. Короче говоря, от романа тянутся многие нити к реальным лицам. Тем более интересно узнать, является ли исключением главный герой Гашека?
Как известно, образ Йозефа Швейка впервые появился в рассказах Гашека в мае 1911 года. Некоторые современники писателя были убеждены, что имя для своего героя он позаимствовал у чешского землевладельца и консервативного политика, депутата имперского парламента от аграрной партии, человека верноподданнических, проавстрийских настроений Йозефа Швейка