Что это — до неузнаваемости измененный и искаженный образ того самого Швейка, с которым беседовал Веселый, или кто-то другой? По мере размышлений над этим вопросом начало таять доверие к самой статье из «Прагер прессе». Во-первых, Юрис, а вслед за ним и Гупперт, без тени сомнения называли в качестве одного из своих главных источников сам роман Гашека и оперировали эпизодами из него как достоверными фактами. Во-вторых, смущал уже возраст Швейка. Получалось, что на войну он был мобилизован в 40 лет — с героем Гашека это как-то не вязалось (да и в рассказах, написанных за три года до войны, он был изображен новобранцем, то есть молодым). Постепенно стало вырисовываться, что Франтишек Швейк вообще слеплен в статье из разных лиц. Служба на итальянском фронте после возвращения из русского плена и попытка снова вернуться в Россию подозрительно напоминали факты из биографии Франтишека Страшлипки. Совпадало к тому же и имя (сведения о том, что Страшлипка был прототипом Швейка, уже просочились к концу 20-х годов в печать — газета «Ческе слово» поведала об этом еще в 1924 году[683]). С другой стороны, возраст больше подходил, скажем, для отца Швейка с улицы Боиште, хотя не совпадал полностью и в этом случае. И совсем уж повергало в смятение «вещественное доказательство», которое описывал Гупперт в подтверждение правдивости рассказа Юриса: «Человек, который знал Швейка (т. е. Ф. Юрис. — С. Н.), обладал также одной бесценной памятной вещью. Это картина на стальном листе с изображением бравого солдата Швейка, держащего ружье, словно зонтик, под мышкой и сосущего короткий черенок курительной трубки, какие курят каменщики. Картина, по свидетельству владельца, нарисована художником по имени Людвиг, который будто бы был собутыльником Швейка. Размеры ее метр на восемьдесят сантиметров. И висела она над постоянным местом Швейка» (потом реликвия якобы перешла в собственность Грегора). По иронии обстоятельств это «вещественное доказательство» не только не подтверждало рассказа Юриса, но и опровергало его. Дело в том, что приведенный отрывок — точное описание рисунка на обложке первого издания «Похождений бравого солдата Швейка», когда роман выходил еще отдельными тетрадями-выпусками. Рисунок этот был выполнен другом Гашека Йозефом Ладой. Если и существовала «картина на стальном листе» (гравюра?), то она была копией рисунка Лады — и повешена была в трактире, конечно, в рекламных целях, для привлечения посетителей. Что касается самого Йозефа Швейка, то, судя по статье Веселого, после появления романа Гашека он в трактире «У чаши» уже не появлялся или по меньшей мере не раскрывал там своего имени. Да и жил он теперь уже в другом месте — на Варшавской или Липовой улице.
Происхождение «гибридной» версии Юриса объясняется, по-видимому, довольно просто — после выхода романа, действие которого начинается в трактире «У чаши», там, конечно, не было недостатка в разговорах о Швейке и его прототипах. При этом слухи и реминисценции из романа, несомненно, обрастали легендами и вымыслами, перемешивались, переплетались. Все это, вероятно, и вобрал в себя рассказ Юриса, тем более что его общение со Швейком (если оно на самом деле было) относилось еще к довоенной поре и потом успело стереться в памяти. Ведь до войны и особого повода запоминать Швейка не было. Главы романа Гашека стали появляться только в 1921 году, а рассказы о Швейке 1911 года такой известностью не пользовались, да и к трактиру «У чаши» не имели никакого отношения — он впервые упомянут в романе. Весьма сомнительно, чтобы кто-то помнил и место, где сиживал Швейк. Оно скорее всего опять-таки было выдумано позднее ради рекламы. Таким образом, «вещественное доказательство» снова возвращало к Йозефу Швейку, известному по статье Веселого и по личному делу в картотеке легионеров.
Обложка первого издания «Похождения бравого солдата Швейка» (художник Й. Лада)
Надо добавить, что сама фамилия «Швейк» относится к числу очень редких. В пражском телефонном справочнике последнего времени числятся только две такие фамилии — обе принадлежат женщинам. Исследователи смогли обнаружить всего пять-шесть человек с этой фамилией и во времена Гашека. К тому же, кажется, все они связаны с двумя упомянутыми семьями (Швейка-землевладельца и Швейка с улицы Боиште), да и родословные этих семей приводят в конце концов к общим предкам. Единственным Швейком, обстоятельства жизни которого во многом напоминают судьбу героя Гашека, остается как раз Йозеф Швейк, живший рядом с трактиром «У чаши». Он и дал основной импульс для возникновения знаменитого образа. Но только импульс, хотя и очень важный. Дальше уже простиралась необозримая и бурная работа гениального творческого воображения Гашека.
Три стадии в развитии образа. На первый взгляд структура образа Швейка удивительно проста. На самом деле она вобрала в себя множество весьма своеобразных элементов. Образ Швейка в его конечном виде — плод длительной эволюции и постепенного обогащения его новыми и новыми художественными подходами и находками. Отчетливо прослеживаются по крайней мере три стадии в его развитии. Первая из них связана с неоднократно уже упоминавшимся циклом, состоящим из пяти рассказов и увидевшим свет в 1911 году. Решающее значение для его возникновения имели антимилитаристские настроения Гашека, во многом отражавшие и общее состояние умов в Чехии того времени и атмосферу в непосредственном окружении писателя. Некоторые из его друзей (Властимил Борек) были даже посажены в тюрьму за участие в антивоенном движении, да и самого Гашека допрашивали в этой связи. Конкретный импульс к созданию рассказов дала встреча со Швейком.
Ирония, лежащая в основе этих рассказов, заключается главным образом в том, что за естественную и как бы само собой разумеющуюся норму молчаливо принимается нежелание чехов служить в армии Австро-Венгерской империи, а читателю демонстрируется психическая аномалия — идиотское рвение наивного солдата «служить государю императору до последнего вздоха». При этом его усердие постоянно оборачивается медвежьими услугами, и в то же время от него невозможно отделаться и избавиться. Его признают непригодным к военной службе, а он «дезертирует», чтобы отбывать за это наказание и остаться таким образом в армии (наказание за уклонение от службы отбывали в армии же). Его лечат в госпитале от кретинизма, завертывая в течение нескольких дней в мокрые простыни и обкладывая льдом, посылают нести службу на пироксилиновый склад, где происходит гигантский взрыв, приписывают в воздушный флот, где он неизменно попадает в катастрофы. Но удачливый солдат каждый раз остается цел и невредим и вновь рвется служить государю императору. Он одержим «экзальтацией мученичества», как определяет автор. До абсурда доведенный верноподданнический экстаз героя позволяет писателю создать веселую гротесковую пародию на официальный идеал солдата.
После выхода в свет рассказов Гашека о Швейке найденный типаж продолжал жить в его сознании, его образ мелькнул раз-другой в кабаретных юмористических пьесах, которые Гашек сочинял и ставил вместе со своими друзьями перед Первой мировой войной. Однако нельзя сказать, чтобы пьесы в чем-то дополнили и обогатили его.
Вторая фаза в творческой истории образа Швейка относится уже к периоду создания повести «Бравый солдат Швейк в плену», написанной в феврале 1917 года на Украине и там же выпущенной (практически в незавершенном виде) отдельным изданием на чешском языке. Сюжет и образ главного героя имеют теперь уже гораздо больше общего с возникшим позднее романом. Это своего рода эскиз к нему. Образ Швейка освобожден уже от явных сказочно-гиперболических черт, какими он был наделен в новеллах, где удачливость героя доходила до того, что он оставался жив при совершенно невероятных обстоятельствах (взрыв пироксилинового склада, падение самолета). Образ Швейка уже соединился с темой мировой войны и историей 91-го полка, что впоследствии позволило автору ввести в роман своего рода комическую историю этой воинской части. В повести уже наметились многие узловые мотивы, которые потом станут важнейшими звеньями сюжета в романе: появление Швейка в инвалидной коляске на пражских улицах в день объявления войны, психиатрическая лечебница, военный суд, история с вручением любовного письма мадам Каконь, эпизод с кражей собаки и др. В повести появились некоторые персонажи, которых мы встретим затем в романе: капитан Сагнер, майор Венцель, обер-лейтенант Лукаш, кадет Биглер, хотя пока что это чисто эпизодические герои и Швейк еще служит в денщиках не у Лукаша, а у прапорщика Дауэрлинга (своеобразный эквивалент будущему образу поручика Дуба).
Однако в художественном отношении повесть значительно уступает роману. Она во многом носит обнаженно агитационный характер. Думается, есть просчеты и в общем ее построении. В ней не вполне органично сочетаются жанр публицистического памфлета и повествование о Швейке. Выдержанный в стиле публицистического эссе, памфлет на полицейский режим Австро-Венгерской империи, на военщину и политику национального гнета местами оттесняет сюжет, отвлекая внимание от него. В романе тоже есть элементы подобного памфлета, но там они больше связаны с общим развитием действия и соразмерны с ним, органично переливаются в события романа.
В повести еще не столь «отработаны» и сами образы, отдельные сцены. Если в романе, например, рассказ каждого заключенного в тюрьме при полицейском управлении об истории своего ареста представляет собой яркую находку автора и выглядит как острая комическая миниатюра, то в повести подобные истории далеко не так остроумны. Правда, и тут встречаются отдельные колоритные эпизоды, которых нет в романе. До некоторых из них Гашек, видимо, попросту не дошел по ходу действия в написанных частях романа (оно обрывается несколько раньше, чем в повести). Это прежде всего сцена на фронте, когда перетрусивший Дауэрлинг отводит Швейка в сторону и просит его выстрелить ему в предплечье, чтобы можно было симулировать боевое ранение и избавиться от фронта. Швейк решительно отказывается, ссылаясь на дисциплину, тогда прапорщик отда