ет приказ произвести выстрел, что Швейк и делает, зажмурив от страху глаза, после чего Дауэрлинг остается неподвижно лежать на месте (по всей видимости, в романе этот выстрел предназначался бы поручику Дубу).
В целом повесть отражает более раннюю стадию работы над темой, отдельными эпизодами и образами, чем роман. Есть существенные отличия по сравнению с романом и в самом образе Швейка. Во-первых, он пока что как бы конспективен, и мотивы сюжета не развернуты. Во-вторых, он обрисован по преимуществу через действия, поступки — вроде кражи собаки, выстрела в прапорщика и т. д. В повести, как и в рассказах, Швейк далеко еще не так словоохотлив. Только в романе, как уже было сказано, Гашек развязал ему язык, и он становится рассказывающим героем, вербальным типом. Он без конца теперь говорит и вспоминает всевозможные истории. М. Янкович полагает даже, что в романе «творческая активность Швейка проявляется гораздо полнее в его речи, чем в его действиях. Внешняя гротескная маска в “Похождениях бравого солдата Швейка” настолько обогащена активностью речи, что она выглядит уже только как фон для этого средства»[684]. Помимо безудержных рассуждений необыкновенно говорливого теперь Швейка в романе множество его сюжетных рассказов. Наряду с пародийной историей воинской части и похождениями самого Швейка теперь это важнейший пласт романа. Изымите его, и роман приобретет совсем иной вид. Обилие таких «вставных новелл», как уже говорилось, даже придает ему сходство с народными или полународными повествованиями типа сказаний о Ходже Насреддине, Тиле Уленшпигеле, «Тысячи и одной ночи», «Декамерона» Боккаччо и т. п. Образно говоря, Швейк в чем-то уподобился теперь Шахерезаде… Более того, в монологах и диалогах Швейка часто нанизаны теперь друг на друга, иногда прямо-таки целыми гирляндами, еще более короткие истории, случаи, происшествия, нередко переданные всего двумя-тремя фразами. Все это образует перспективу бесконечного эпического пространства. При этом бесчисленные «включения» такого рода, казалось бы, часто нагроможденные Швейком без ладу и складу, тесно связаны со всем массивом романа функциональной связью. В разных плоскостях они пронизаны взаимоотражениями, порождающими гротесково-комический эффект (некоторые из таких взаимоотражений проанализированы М. Янковичем, Р. Пытликом, 3. Матгаузером, Л. Мергаутом). Вместе взятые, они впитали в себя тот неприкрашенный жизненный опыт простонародья и плебса, который и противостоит в комической эпопее Гашека идеальной и «чистой», во многом официальной картине мира. Столкновение и интерференция двух этих начал и являются одним из основных источников комического эффекта в романе, его бурлескной атмосферы.
Ну и, наконец, в романе последовательно усилена двусмысленность поведения Швейка. В рассказах и повести она выражена гораздо слабее. В первом случае, возможно, мешали цензурные соображения, во втором — установка на прямое обличение отнюдь еще не побежденной австрийской военщины и полицейского режима. Так или иначе, в рассказах и повести на первый план выступала верноподданническая одержимость героя: «…речь идет о гротескной фигуре, об обыкновенном идиоте, о слабоумном… Чем серьезнее он воспринимает свои обязанности, тем последовательнее высмеивает и дискредитирует армию»[685]. В романе сама эта одержимость гораздо больше, чем прежде, начинает смахивать на мистификацию. Образ еще раз «перевернут». Да, психологическая аномалия, но и аномалия-то поддельная, притворная, своего рода спектакль. Приобрело законченный вид построение образа по принципу комической загадки, мистификации читателя. Но об этом уже подробно было рассказано.
О чем Гашек не успел написать
Русские дороги Швейка. Роман Гашека остался, как известно, незавершенным. Законченный текст — только часть задуманного автором гораздо более обширного повествования. Судя по всему, Гашек собирался написать еще довольно много. Кто не помнит того острого чувства сожаления, которое каждому довелось испытать при знакомстве с романом, когда в самый разгар действия оно вдруг обрывается и вам приходится расстаться с героями произведения, так и не узнав об их дальнейшей судьбе и новых похождениях Швейка?
Желание видеть роман завершенным было так велико, что соотечественник Гашека писатель Карел Ванек предпринял даже попытку заменить автора и дописать недостающую часть. Возникшая книга лишний раз подтвердила всю наивность и утопичность самой затеи. Был даже случай, когда некая дамочка, уверовавшая в магическую силу спиритизма, специально приезжала в Липнице, где Гашек провел последние полтора года своей жизни, и в присутствии директора одного из издательств пыталась вызвать дух писателя, чтобы он продиктовал недостающие части романа. О результатах, по-видимому, нет необходимости говорить.
И все-таки нельзя ли хотя бы в самых общих чертах восстановить замысел романа? Правда, Гашек не имел обыкновения записывать планы своих произведений — он предпочитал держать их в голове, всецело доверяясь своей феноменальной памяти. Как уже говорилось, не признавал он и черновиков или набросков — он все писал сразу набело. Карел Ванек, занявшись завершением романа, недаром сетовал, что не осталось никаких следов замысла ненаписанных частей[686]. И все же сейчас можно утверждать, что некоторые сведения о них существуют. Они, правда, разрознены, и их надо собирать по крупицам. Но если их свести воедино, попытка восстановить общий план произведения выглядит не такой уж безнадежной.
Прежде всего напомним, что помимо завершенной части романа известно последнее звено в развитии действия. Гашек предпослал своей книге короткое предисловие, из которого видно, что Швейк вернулся в конце концов целым и невредимым в Прагу.
Все ценители Гашека, конечно же, помнят это начало: «Великой эпохе нужны великие люди. Но на свете существуют и непризнанные, скромные герои, не завоевавшие себе славы Наполеона. История ничего не говорит о них. Но при внимательном анализе их слава затмила бы даже славу Александра Македонского. В наше время вы можете встретить на пражских улицах бедно одетого человека, который и сам не подозревает, каково его значение в истории новой, великой эпохи. Он скромно идет своей дорогой, ни к кому не пристает, и к нему не пристают журналисты с просьбой об интервью. Если бы вы спросили, как его фамилия, он ответил бы просто и скромно: “Швейк”» (5, 225). Образ героя поднят здесь до уровня символа. Но это и судьба реального персонажа романа.
Какие же события должны были произойти, по мысли автора, после того, как мы расстались со Швейком в прифронтовой полосе, в окрестностях станции Золтанец, и до того, как Швейк снова появился на пражских улицах?
В общем виде ответ на этот вопрос оставил сам автор. Замысел романа зафиксирован в рекламных плакатах, которыми Гашек вместе со своими друзьями оповещал публику весной 1921 года о предстоящем появлении первых выпусков романа. Из рекламных афиш видно, что действие его должно было происходить не только в Австро-Венгрии, но и в России.
Тональность и тексты плакатов были разными, но повторялось одно и то же название книги. «Непревзойденный чешский юморист Ярослав Гашек, — читаем мы в одной из афиш, — вновь счастливо появляется на сцене после своего возвращения из России, чтобы доказать, что настоящий юмор живет и здравствует, но что он может быть также и добротным бичом. Гашек снова подтверждает это своим сенсационным сочинением:
“Похождения бравого солдата Швейка во время мировой и гражданской войны у нас и в России”.
Первый выпуск только что вышел. Цена одного выпуска объемом в 32 страницы 2 кроны. Всего будет приблизительно 15 выпусков. Предварительная подписка с оплатой пересылки по почте — 3.50 ‹…› Распространителям делается скидка»[687].
Как мы видим, изображение событий, происходящих в России, должно было занимать в романе такое место, что автор счел нужным уделить им в афишах столько же внимания, как и действию, которое развертывается на родине писателя и в Австро-Венгрии.
Другая афиша выдержана в духе озорной шуточной рекламы. Но и в ней мы встречаем то же заглавие романа:
«— Да здравствует император Франц Иосиф I! — воскликнул бравый солдат Швейк, похождения которого во время мировой войны изображает Ярослав Гашек в своей новой книге “Похождения бравого солдата Швейка во время мировой и гражданской войны у нас и в России”. Одновременно с чешским изданием перевод книги на правах оригинала выходит во Франции, Англии, Америке. Первая чешская книга, переведенная на мировые языки!»[688] и т. д.
Итак, Гашек намеревался перенести действие своего произведения из Австро-Венгрии в Россию. Обратившись к роману, легко убедиться, что автор и выполнял объявленный план. В послесловии к первой части своей книги он писал: «Заканчивая первую часть “Похождений бравого солдата Швейка” (“В тылу”), сообщаю читателям, что вскоре появятся две следующие части — “На фронте” и “В плену”» (5, 440). Таким образом, и Швейк, и многие другие герои романа должны были очутиться в русском плену.
Отметим, между прочим — это нам пригодится в дальнейшем, — что Гашек извещал о предстоящем появлении не окончания книги, не завершающих, т. е. последних, а только «следующих» частей. Таким образом, мыслилось и дальнейшее продолжение романа. Но к этому мы еще вернемся. Пока что писателю предстояло изобразить события на фронте и в плену. Собственно говоря, однажды он уже и запечатлел такое развитие действия — запечатлел в повести «Бравый солдат Швейк в плену», которая была написана в первой половине 1917 года в России и во многом предвосхищала «Похождения бравого солдата Швейка». В некотором смысле это эскиз романа. Повесть предваряла его и основными очертаниями сюжета, и многими мотивами. Не вызывает сомнений, что уже тогда, в момент создания этой повести, у Гашека существовал и более обширный план. Сам изданный текст оставляет впечатление незаконченности: заглавие не соответствует содержанию. О пребывании Швейка в плену в книге, по сути, ничего не говорится. Автор обрывает повествование как раз в тот момент, когда Швейк только сдается в плен. Да и этому событию посвящена всего лишь одна, последняя страница. Тема, названная в заглавии, практически не освещена, а следовательно, должна была иметь продолжение. Впрочем, Гашек и сам говорил, что не успел дописать книгу. Брат жены писателя Йозеф Майер, находившийся еще с 1913 года в России, а во время войны также служивший в добровольческих частях, вспоминал, как ранней весной 1917 года ездил из Харькова в Киев, чтобы повидаться с Гашеком. Тот только что вышел из тюрьмы в военной крепости в Борисполе, где сидел за случайную ссору с русским офицером (по другим сведениям, чехи поместили его туда, чтобы избавить и его и себя от неприятностей, связанных с публичной критикой им действий русского генерального штаба). В крепости Гашек и написал «Бравого солдата Швейка в плену». В разговоре с шурином он шутил: «Жаль, что там в Борисполе меня не продержали дольше, пока я дописал бы “Швейка”. Я еще в