ерст”). Даже длинные фразы (“Мо я хан-ши…”) и те имеют подлинный китайский вид, означая: “Я пришел на заработки, я пришел торговать”». Аналогичное заключение дал и доктор филологических наук М. В. Софронов: «Китайская лексика, которой пользуется Гашек в рассказе “Чжен-си, высшая правда”, представляет собой транскрипцию действительных слов китайского языка, большинство которых вполне поддаются расшифровке ‹…› Китайская лексика в указанном рассказе состоит из знаменательных слов, имен собственных, географических названий, административных и политических терминов. Судя по характеру их передачи в русском переводе, Я. Гашек располагал двумя источниками китайской лексики — прямое восприятие в речи китайцев ‹…› а также письменные тексты в виде словаря или учебника китайского языка. Слова из рассказа Сун Фу о себе, вероятно, заимствованы из бесед с прототипом героя рассказа или с каким-нибудь другим собеседником такого рода. Географические реалии этого рассказа вроде ворот Шим-Чжи-мин (Сичжи-мэнь) в Пекине и исторические реалии вроде восьмой год правления Гуау-Цуя (Гуан-Сюя), которому соответствует 1882 год по европейскому летоисчислению, вполне точны и согласуются между собой. Судя по тем словам, которыми пользовался Гашек, он обладал некоторыми элементарными знаниями китайского разговорного языка. Он всегда точно указывает значения слов разговорного языка, хотя не всегда точен в переводе терминологии и слов из области культуры: гуань-фу — “мандарины” вместо “правительства”, нэйгэ — “высший сенат судебного ведомства” вместо “императорский секретариат” и т. п.».
Самое, может быть, поразительное состоит в том, что Гашек, как показал М. В. Софронов, даже «играл» с китайской лексикой, создавая значащие имена своих героев. «Гашек пользуется литературным приемом значимых имен своих китайских персонажей. Так, китайский консул в Иркутске имеет фамилию Цзун-ли-иа-мин (Цзунли ямэнь), что означает “Министерство иностранных дел” в правительстве императорского Китая. Персонажи, не занимающие официальных постов, имеют имена Toy Му — “Главарь”, Лао По-цза (Лапоцзы) — “Старуха”, Фа Дза (Фацзы) — “Способ, трюк”, Лао-Бин (Лаобин) — “Блин”, Хуан-хунь — “Сумерки”»[729].
Таким образом, осведомленность Гашека в китайском языке и интерес к нему были и шире, и прочнее, чем можно было предположить. И это также является подтверждением его интереса к Китаю, а возможно, и дополнительным косвенным аргументом в пользу правдивости информации Ольбрахта о замыслах продолжения романа.
Свидетельство Ольбрахта позволяет даже высказать предположение о местах событий, которые происходили бы в задуманных, но не написанных частях романа. До границ Китая Швейк мог дойти только с чехословацким корпусом или с Пятой армией. В этой армии служил и сам Гашек. Похоже, что Швейк и некоторые другие герои романа, например, Марек (образ во многом автобиографичный), повторили бы тот же путь, что проделал сам писатель, — от Поволжья до Байкала. Нечто подобное, кстати говоря, мы наблюдали и в первых частях романа, герои которого, двигаясь к фронту, точно повторяли маршрут самого Гашека. Автор даже сверялся иногда с картой, когда диктовал текст (ошпарив руку, Гашек одно время не мог писать и вынужден был нанять писаря). Львовский исследователь Я. Гашека И. М. Лозиньский специально проверил, насколько описания в романе чешского писателя соответствуют топографии и топонимике Галиции, и лично побывал в тех местах, которые описывает Гашек. Оказалось, что за вычетом отдельных незначительных отклонений в названиях населенных пунктов (например, Золтанец и Жовтанцы), к тому же вызванных скорее всего расхождением в украинском, польском и австрийском их наименованиях и обозначениях на картах, Гашек предельно точен. Он последовательно воспроизводит маршрут своей воинской части. Существует даже безымянное озерко близ Фелыптина (в момент публикации статьи Лозиньского — селение Скеливка Старосамборского района Львовской области) на левом берегу реки Стривигори, возле которого Швейк переодевался в обмундирование русского солдата[730]. Точное соблюдение маршрута похода 91-го полка в романе Гашека подтверждает по архивным материалам и картам и Я. Кржижек[731]. Естественно полагать, что Гашек и дальше придерживался бы знакомого ему пути, которым он прошел сам. Впрочем, это лишь попутные и дополнительные соображения.
С любопытной, хотя и далеко не подтвержденной гипотезой выступил живущий в Геттингене эмигрант из Чехословакии Павел Ган. Им высказано предположение, не собирался ли и сам Гашек вместе с Чжен-Чжан-хаем отправиться после России в Китай. Павел Ган вообще пробует построить собственную версию политических взглядов Гашека, полагая, например, что весной 1918 года он оказался близок к настроениям российских левых коммунистов и эсеров-максималистов, которые, с одной стороны, выступали против Брестского мира, за продолжение войны с Германией и Австро-Венгрией, а с другой — ориентировались «на демократическое развитие советской власти» в противовес линии Москвы на твердую диктатуру. Позиция Гашека «в этом конфликте между побеждающей “диктатурой пролетариата” коммунистов-ленинцев (представленной тогда в Симбирске Варейкисом, а в районе Казани Троцким) и насильственно подавленной демократией в советах (представленной в Самарской губернии Дорогойченко)»[732] объясняет, по мысли Гана, и поведение Гашека летом 1918 года, когда он оказался вне Красной Армии и, скрываясь под Самарой, под держивал связь с такими лицами, как Николай Кочкуров (Артем Веселый), Дорогойченко и т. п. Для такого предположения, видимо, есть известные основания, хотя далеко не со всем тут можно согласиться. Что касается попытки Гана объяснить интерес Гашека к Китаю его сочувственным отношением к анархистским течениям в общественно-политическом движении там, она фактически ничем не подтверждена и выглядит надуманной. Неизвестно даже, слышал ли Гашек что-нибудь об этих течениях, не говоря уже о том, что никаких анархистских симпатий в 1919–1920 годах у Гашека никем не отмечено. Но за исключением этой мотивировки предположение Гана достаточно правдоподобно.
Итак, Швейк побывал бы, видимо, и в Китае. На этом, судя по всему, и заканчивалась бы одиссея гашековского героя. Восстановить ее, как мы убедились, можно лишь в самом общем виде. Любые попытки представить что-то более конкретно с неизбежностью повлекли бы за собой своевольные додумывания и уже выходили бы за пределы правдоподобных гипотез.
Наперекор всему. Дополнительный свет на характер замысла романа Гашека, на его общую направленность отчасти проливает более близкое знакомство с той обстановкой, в которой рождалось это произведение. Надо сказать, что сочинение Гашека во многом было неожиданным. Казалось бы, к созданию такой книги не располагали ни литературная атмосфера первых послевоенных лет, ни личные обстоятельства жизни Гашека. В пору, когда в Европе один за другим выходили романы писателей «потерянного поколения», запечатлевших весь трагизм и ужас только что пережитой войны, вдруг появляется роман, о котором первый же его рецензент, уже упоминавшийся чешский прозаик Иван Ольбрахт, написал: «Если хотите отменно посмеяться, читайте “Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны”»[733]. Военная эпопея Гашека оказалась произведением ярко выраженного комического жанра! И хотя в романе немало и трагических страниц (на это справедливо обращали внимание в своих работах С. И. Востокова и В. И. Шевчук), господствует в нем стихия заразительно-веселого смеха. Ольбрахт не скрывал своего изумления: «Когда мы писали, всех нас война била дубиной по голове, она сидела у нас на загривке, заставляя пригибать голову, а если нам и удавалось иногда распрямиться, то делалось это с напряжением всех сил и воли. Гашеку не нужно было преодолевать войну. Он стоял над ней с самого начала. Он смеялся над ней, осмеивал ее в целом и в частностях, словно это была пьяная драка в жижковской корчме».
Все это тем более поразительно, что и возникал роман в необыкновенно тяжелой для Гашека ситуации. Уже из России он уезжал, когда перспектива «мировой революции» и возникновения «красной Европы», захватившая и его, стала меркнуть и обнаруживать свою иллюзорность. Трудно было придумать и менее подходящее время для его возвращения на родину. Он появился в Праге как раз в момент разгрома революционного движения и разгона уличных демонстраций. Тринадцать человек было убито, около трех тысяч брошено в тюрьмы. За решеткой оказались и те партийные руководители, к которым он непосредственно должен был обратиться. Другие были наслышаны о нем только как о довоенном богемном гуляке и не доверяли ему. Одновременно ему угрожали судом за измену родине. Нависал и судебный процесс за двоеженство (его брак с Ярмилой, хотя они и разошлись, официально не был расторгнут). А новая встреча с первой женой и уже девятилетним сыном всколыхнула прежние чувства. Ко всему прочему не было средств к существованию и негде было жить.
Нетрудно вообразить, какие усилия надо было сделать над собой, чтобы в этой обстановке пытаться что-то писать и печатать, выступать с импровизациями на кабаретной сцене, обманывая ожидания публики, жаждавшей сенсационных и экзотических рассказов о России. Есть свидетельства очевидцев, рисующих Гашека в состоянии, близком к отчаянию. Один из его знакомых вспоминал, как увидел его в театре во время репетиции и подарил ему книжку своих стихов. «Гашек не уделил стихам ни малейшего внимания. С отсутствующим видом он полистал тоненькую книжку. В его облике ощущалась какая-то напряженность, лицо было неподвижно. Положил книжку рядом с бутылкой содовой и сказал негромко, даже не взглянув в мою сторону: “Ага, стишки… хотят тут превратить меня в балаганного шута ‹…› — Он медленно провел рукой по лицу, словно стирая заблудшую капельку пота ‹…› — Сволочи!” ‹…› Когда я минут через двадцать проходил вновь мимо ложи, Гашек сидел там, опираясь локтями на барьер и закрыв лицо ладонями. Спал? Плакал? Не знаю. Но явно не хотел ничего ни видеть, ни слышать»