Пусть канцелярия отправит телеграмму в Путим, чтобы вахмистр явился завтра в Писек. Он выбьет ему из башки это «событие огромной важности», о котором тот пишет в своем донесении.
— Из какого полка вы дезертировали? — встретил ротмистр Швейка.
— Ни из какого полка.
Ротмистр посмотрел на Швейка и увидел на его лице выражение полнейшей беззаботности.
— Где вы достали обмундирование? — спросил ротмистр.
— Каждому солдату, когда он поступает на военную службу, выдается обмундирование, — с мягкой улыбкой ответил Швейк. — Я служу в Девяносто первом полку и не только не дезертировал из своего полка, а наоборот.
Это слово «наоборот» он произнес с таким ударением, что ротмистр, изобразив на своем лице ироническое сострадание, спросил:
— Как это «наоборот»?
— Дело очень простое, — объяснил Швейк. — Я иду к своему полку, разыскиваю его, направляюсь в полк, а не убегаю от него. Я ни о чем другом не думаю, как только о том, как бы побыстрее попасть в свой полк. Меня страшно нервирует, что я, как замечаю, удаляюсь от Чешских Будейовиц. Только подумать, целый полк меня ждет! Путимский вахмистр показал на карте, что Будейовицы лежат на юге, а вместо этого отправил меня на север.
Ротмистр только махнул рукой, как бы говоря: «Он и почище еще номера выкидывает, чем отправлять людей на север».
— Значит, вы не можете найти свой полк? — сказал он. — Вы его искали?
Швейк разъяснил ему всю ситуацию. Назвал Табор и все места, через которые он шел до Будейовиц: Милевско — Кветов — Враж — Мальчин — Чижово — Седлец — Гораждёвицы — Радомышль — Путим — Штекно — Страконицы — Волынь — Дуб — Водняны — Противин и опять Путим. С большим воодушевлением описал он свою борьбу с судьбой, поведал ротмистру о том, как он всеми силами старался пробиться через все препятствия и преграды к своему Девяносто первому полку в Будейовицы и как все его усилия оказались тщетными.
Швейк с жаром говорил, а ротмистр машинально чертил карандашом на бумаге изображение заколдованного круга, из которого бравый солдат Швейк не мог вырваться в поисках своего полка.
— Что и говорить, геркулесова работа, — сказал наконец ротмистр, с удовольствием выслушав признание Швейка о том, что его угнетает такая долгая задержка и невозможность попасть вовремя в полк. — Несомненно, это было удивительное зрелище, когда вы кружили около Путима!
— Все бы уже было ясно, — заметил Швейк, — не будь этого господина вахмистра в несчастном Путиме. Он не спросил у меня ни имени, ни номера полка, и все представлялось ему как-то навыворот. Ему бы нужно было велеть отправить меня в Будейовицы, а там бы в казармах ему сказали, тот ли я Швейк, который ищет свой полк, или же я какой-нибудь подозрительный субъект. Сегодня я мог бы уже второй день находиться в своем полку и исполнять воинские обязанности.
— Почему же вы в Путиме не сказали, что произошло недоразумение?
— Я видел, что с ним говорить напрасно. Бывает, знаете, найдет на человека такой столбняк, что он становится глух ко всему, будто чурбан, как случалось с трактирщиком Рампой на Виноградах, когда у него просили взаймы.
После недолгого размышления ротмистр пришел к заключению, что человек, стремящийся попасть в свой полк и придумывающий для этого целое кругосветное путешествие, является ярко выраженным дегенератом, и, соблюдая красоты канцелярского стиля, продиктовал машинистке нижеследующее:
«В ШТАБ ДЕВЯНОСТО ПЕРВОГО ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА ПОЛКА В ЧЕШСКИХ БУДЕЙОВИЦАХ.
Сим препровождается к вам в качестве приложения Швейк Йозеф, состоявший, по его утверждению, рядовым вышеупомянутого полка и задержанный, согласно его показаниям, жандармами в Путиме Писецкого округа по подозрению в дезертирстве. Вышеупомянутый Швейк Йозеф утверждает, что направляется к вышеозначенному полку. Препровождаемый обладает ростом ниже среднего, черты лица обыкновенные, нос обыкновенный, глаза голубые, особых примет нет. В приложении препровождается вам счет за довольствование вышеназванного, который соблаговолите перевести на счет Министерства обороны, с покорнейшей просьбой подтвердить принятие препровождаемого. В приложении с 1 посылается также список казенных вещей, бывших на задержанном в момент его задержания, принятие коих при сем также следует подтвердить».
Время в поезде от Писека до Будейовиц пролетело незаметно в обществе молодого жандарма-новичка, который не спускал с Швейка глаз и отчаянно боялся, как бы тот не сбежал. Страшный вопрос мучил все время жандарма: что делать, если ему вдруг захочется в уборную по большому или по малому делу?
Вопрос был разрешен так: в случае нужды жандарм решил взять Швейка с собой.
Всю дорогу от вокзала до Мариинских казарм в Будейовицах жандарм не спускал с Швейка глаз и всякий раз, приближаясь к углу или перекрестку, как бы между прочим заводил разговор о количестве выдаваемых конвойному боевых патронов; в ответ на это Швейк высказывал свое глубокое убеждение в том, что ни один жандарм не позволит себе стрелять посреди улицы, так как легко может произойти несчастье.
Жандарм с ним спорил, и оба не заметили, как добрались до казарм.
Поручик Лукаш уже второй день был дежурным по казармам. Он сидел в канцелярии за столом и ничего не предчувствовал, когда к нему привели Швейка и вручили сопроводительные бумаги.
— Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, я опять тут, — торжественно произнес Швейк, взяв под козырек.
Свидетелем всей этой сцены был прапорщик Котятко, который потом рассказывал, что, услышав голос Швейка, поручик Лукаш подпрыгнул, схватился за голову и упал на руки Котятко. Когда его привели в чувство, Швейк, стоявший все время во фронт, руку под козырек, повторил еще раз:
— Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, я опять тут.
Поручик Лукаш, весь бледный, дрожащей рукой взял сопроводительные бумаги, подписал их, велел всем выйти и, сказав жандарму, что все в порядке, заперся со Швейком в канцелярии.
Так кончился будейовицкий анабасис Швейка. Не подлежит сомнению, что Швейк, если б его не лишили свободы передвижения, сам дошел бы до Будейовиц. Если доставку Швейка по месту службы поставили себе в заслугу казенные учреждения, то это просто ошибка. При швейковской энергии и неистощимом желании воевать вмешательство властей в этом случае было только палкой в колесах.
Швейк и поручик Лукаш смотрели друг на друга. В глазах поручика были ярость, угроза и отчаяние. Швейк глядел на поручика взглядом нежным и полным любви, как на потерянную и вновь найденную возлюбленную.
В канцелярии было тихо, как в церкви. Слышно было только, как кто-то ходит взад и вперед по коридору. Какой-то добросовестный вольноопределяющийся, который сидел дома из-за насморка — это было ясно по его голосу, — гнусавя, зубрил: «Как должно принимать членов августейшей семьи при посещении ими крепостей». Четко доносились слова: «Sobald die höchste Herrschaft in der Nähe der Festung anlangt, ist das Geschütz auf alien Bastionen und Werken abzufeuern, der Platzmajor empfängt dieselbe mit dem Degen in der Hand zu Pferde, und reitet sodann vor»[195].
— Заткнитесь, вы там! — крикнул в коридор поручик. — Убирайтесь ко всем чертям! Если у вас бред, так лежите в постели.
Было слышно, как усердный вольноопределяющийся удаляется и как с конца коридора, словно эхо, раздается его гнусавый голос: «In dem Augenblicke, als der Kommandant salutiert, ist das Abfeuern des Geschützes zu wiederholen, welches bei dem Absteigen der höchsten Herrschaft zum drittenmale zu geschehen hat»[196].
А поручик и Швейк продолжали молча смотреть друг на друга, пока наконец первый не сказал тоном, полным злой иронии:
— Добро пожаловать в Чешские Будейовицы, Швейк! Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Ордер на ваш арест уже выписан, и завтра вы явитесь на рапорт в полк. Я из-за вас нервничать не буду. Довольно я с вами намучился. Мое терпение лопнуло. Подумать только, как мог я так долго жить рядом с таким идиотом!
Поручик зашагал по канцелярии.
— Нет, это просто ужасно! Удивляюсь, почему я вас до сих пор не застрелил. Что бы мне за это сделали? Ничего. Меня бы оправдали, понимаете?
— Так точно, господин поручик, вполне понимаю.
— Бросьте ваши идиотские шутки, а то и в самом деле чего-нибудь добьетесь! Теперь вас как следует проучат. Вы зашли в своих глупостях так далеко, что вызвали наконец взрыв.
Поручик Лукаш потер руки:
— Теперь уж вам конец!
Затем он вернулся к столу, написал на листке бумаги несколько строк, вызвал дежурного и велел ему отвести Швейка к профосу[197], а профосу передать записку.
Швейка увели через двор, а поручик с нескрываемой радостью смотрел, как отпирается дверь с черно-желтой дощечкой с надписью «Regimentsarrest»[198], как Швейк исчезает за этой дверью и как профос через минуту выходит оттуда один.
— Слава Богу, — подумал поручик вслух. — Наконец-то он там!
В темной дыре Мариинских казарм, куда впихнули Швейка, его встретил сердечным приветствием валявшийся на соломенном матраце толстый вольноопределяющийся, который сидел там уже второй день один и ужасно скучал. На вопрос Швейка, за что он сидит, вольноопределяющийся ответил, что за сущую ерунду. Ночью на площади под аркадами он в пьяном виде случайно дал по шее одному артиллерийскому поручику, собственно говоря, даже не по шее, а только сбил ему с головы фуражку. Вышло все это так: артиллерийский поручик стоял ночью под аркадами и, по всей видимости, охотился за проституткой. Вольноопределяющийся, к которому поручик стоял спиной, принял его за своего знакомого, вольноопределяющегося Франтишека Матерну.
— Точь-в-точь такой же заморыш, — рассказывал он Швейку. — Ну, я это потихоньку сзади подкрался, сшиб с него фуражку и говорю: «Здорово, Франта!» А этот идиотина давай свистеть!