Доктор Вельфер сплюнул.
— Он покупал всегда линцские пирожные!
— Значит, ничего серьезного? — переспросил капитан Сагнер. — Но… получив огласку, такое дело…
Поручик Лукаш встал и заявил, обращаясь к Сагнеру:
— Благодарю покорно за такого взводного командира!
— Я помог ему стать на ноги, — сказал Вельфер, не переставая улыбаться. — Об остальном соблаговолите распорядиться, господин батальонный командир. Я сдам кадета Биглера в здешний госпиталь и выдам справку, что у него дизентерия. Тяжелый случай дизентерии… необходима изоляция. Кадет Биглер попадет в заразный барак…
— Это, без сомнения, лучший выход из положения, — продолжал Вельфер с той же отвратительной улыбкой. — Одно дело — обделавшийся кадет, другое — кадет, заболевший дизентерией.
Капитан Сагнер строго официально обратился к своему приятелю Лукашу:
— Господин поручик, кадет вашей роты Биглер заболел дизентерией и останется для лечения в Будапеште.
Капитану Сагнеру показалось, что Вельфер вызывающе смеется, но, когда он взглянул на «врача военного времени», лицо того выражало полное безразличие.
— Итак, все в порядке, господин капитан, — спокойно произнес Вельфер, — кандидат на офицерский чин… — Он махнул рукой: — При дизентерии каждый может наложить в штаны.
Таким образом, доблестный кадет Биглер был отправлен в военный изолятор в Уй Буда.
Его обделанные брюки исчезли в водовороте мировой войны. Грезы кадета Биглера о великих победах были заключены в одну из палат изоляционных бараков.
Когда кадет Биглер узнал, что у него дизентерия, он пришел в восторг.
Велика ли разница — быть раненым или заболеть за своего государя императора при исполнении своего долга?
В госпитале с ним произошла маленькая неприятность: ввиду того, что в дизентерийном бараке все места были заняты, кадета перевели в холерный барак.
Когда Биглера выкупали и сунули под мышку термометр, штабной врач задумчиво покачал головой: «37°! Худший симптом при холере — сильное падение температуры. Больной становится апатичным…»
Действительно, кадет Биглер не проявлял ни малейших признаков волнения. Он был необычайно спокоен, повторяя про себя, что все равно страдает за государя императора.
Штабной врач приказал поставить термометр в задний проход.
— Последняя стадия холеры, — решил штабной врач. — Начало конца. Крайняя слабость, больной перестает реагировать на окружающее, сознание его затемнено. Умирающий улыбается в предсмертной агонии.
Действительно, кадет Биглер улыбался улыбкой мученика и даже не пошевелился, когда ему в задний проход ставили термометр. Он воображал себя героем.
— Симптомы медленного умирания, — определил штабной врач. — Пассивность…
Для верности он спросил венгерского санитара унтер-офицера, была ли у кадета рвота и понос в ванне.
Получив отрицательный ответ, врач посмотрел на Биглера. Если при холере прекращается понос и рвота, то наряду с предшествующими симптомами это типичная картина последних часов перед смертью.
Кадет Биглер, которого вынули из теплой ванны и совершенно голого положили на койку, страшно озяб. У него зуб на зуб не попадал, а все тело покрылось гусиной кожей.
— Вот видите, — по-венгерски сказал штабной врач. — Сильный озноб и похолодевшие конечности. Это конец.
Наклонившись к кадету Биглеру, он спросил его по немецки:
— Also, wie geht’s?[421]
— S-s-se-hr-hr-gu-gu-tt, — застучал зубами кадет Биглер. –
…Eine De deck-ke![422]
— Сознание моментами затемнено, моментами просветляется, — опять по-венгерски сказал штабной врач. — Тело худое. Губы и ногти должны бы почернеть. Третий случай у меня, когда больной умирает от холеры, а ногти и губы не чернеют.
Он снова наклонился к кадету Биглеру и по-венгерски продолжал:
— Сердце не прослушивается.
— Ei-ei-ne-ne De-de-de-deck-ke-ke, — стуча зубами, снова попросил кадет Биглер.
— Это его последние слова, — обращаясь к санитару унтер-офицеру по-венгерски, предсказал штабной врач. — Завтра мы его похороним вместе с майором Кохом. Сейчас он потеряет сознание. Его бумаги в канцелярии?
— Будут там, — спокойно ответил санитару унтер офицер.
— Ei-ei-ne-ne De-de-de-deck-ke-ke, — умоляюще проговорил вслед уходящим кадет Биглер.
В палате, где стояло шестнадцать коек, лежало всего пять человек, один из них — мертвый. Он умер два часа назад и был покрыт простыней. Умерший носил фамилию ученого, открывшего бациллы холеры. Это был капитан Кох, вместе с которым штабной врач намеревался завтра похоронить кадета Биглера.
Кадет Биглер приподнялся на койке и тут впервые увидел, как умирают за государя императора от холеры. Из четырех оставшихся в живых двое умирали, задыхались, посинели и выдавливали из себя какие-то слова. Невозможно было разобрать, что и на каком языке они говорят. Это скорее походило на хрипение.
У двух других наступила бурная реакция, свидетельствовавшая о выздоровлении. Оба походили на больных, охваченных тифозной горячкой: они кричали что-то непонятное и выбрасывали из-под одеяла тощие ноги. Над ними склонился бородатый санитар, говоривший на штирийском наречии (как разобрал кадет Биглер), и успокаивал их:
— И у меня была холера, дорогие господа, но я так не брыкался. Вот вам и лучше стало. Получите отпуск и…
— Да не дрыгай ты ногами! — прикрикнул он на одного из больных, который наподдал ногой одеяло так, что оно перелетело к нему на голову. — Это у нас не полагается. Скажи спасибо, что у тебя горячка. Теперь по крайней мере тебя не повезут отсюда с музыкой. Оба вы уже отделались.
Он оглянулся.
— Вон те двое померли. Мы так и знали, — сказал он добродушно. — Будьте довольны, что отделались. Пойду за простынями.
Через минуту он вернулся и прикрыл простынями умерших. Губы у них совершенно почернели. Санитар сложил их растопыренные и скрюченные в предсмертной агонии руки с почерневшими ногтями, попытался всунуть языки назад в рот, затем опустился на колени и начал:
— Heilige Marie, Mutter Gottes![423]
При этом старый санитар из Штирии глядел на своих выздоравливающих пациентов, бред которых свидетельствовал о возвращении их к жизни.
— Heilige Marie, Mutter Gottes! — набожно повторял санитар, как вдруг какой-то голый человек похлопал его по плечу.
Это был кадет Биглер.
— Послушайте… — сказал он, — я купался… То есть меня купали… Мне нужно одеяло… Мне холодно…
— Исключительный случай, — полчаса спустя сообщил штабной врач кадету Биглеру, отдыхавшему под одеялом. — Вы, господин кадет, на пути к выздоровлению. Завтра мы отправляем вас в Тарнов, в запасной госпиталь. Вы являетесь носителем холерных бацилл… Наша наука так далеко ушла вперед, что мы это можем точно установить. Вы из Девяносто первого полка?
— Тринадцатого маршевого батальона, одиннадцатой роты, — ответил за кадета Биглера санитарный унтер-офицер.
— Пишите, — приказал штабной врач. — «Кадет Биглер тринадцатого маршевого батальона одиннадцатой маршевой роты Девяносто первого пехотного полка направляется для врачебного наблюдения в холерный барак в Тарнов. Носитель холерных бацилл…»
Так полный энтузиазма воин кадет Биглер стал носителем холерных бацилл.
Глава II. В Будапеште
На Будапештском воинском вокзале Матушич принес капитану Сагнеру телеграмму, которую послал несчастный командир бригады, отправленный в санаторий. Телеграмма была нешифрованная и того же содержания, что и предыдущая: «Быстро сварить обед и маршировать на Сокаль». К этому было прибавлено: «Обоз зачислить в восточную группу. Разведочная служба отменяется. Тринадцатому маршевому батальону построить мост через реку Буг. Подробности в газетах».
Капитан Сагнер немедленно отправился к коменданту вокзала. Его приветливо встретил маленький толстый офицер.
— Ну и наворотил ваш бригадный генерал, — сказал, заливаясь смехом, маленький офицер. — Но все же мы были обязаны вручить вам эту ерунду, так как от дивизии еще не пришло распоряжение не доставлять адресатам его телеграммы. Вчера здесь проезжал четырнадцатый маршевый батальон Семьдесят пятого полка, и командир батальона получил телеграмму — всей команде выдать по шесть крон в качестве особой награды за Перемышль. К тому же было отдано распоряжение: две из этих шести крон каждый солдат должен внести на военный заем… По достоверным сведениям, вашего бригадного генерала хватил паралич.
— Господин майор, — осведомился капитан Сагнер у коменданта военного вокзала, — согласно приказам по полку, мы едем по маршруту в Гёдёллё[424]. Команде полагается получить здесь по сто пятьдесят граммов швейцарского сыра. На последней станции солдатам должны были выдать по сто пятьдесят граммов венгерской колбасы, но они ничего не получили.
— И здесь вы едва ли чего-нибудь добьетесь, — по-прежнему улыбаясь, ответил майор. — Мне неизвестен такой приказ для полков из Чехии. Впрочем, это не мое дело, обратитесь в управление по снабжению.
— Когда мы отправляемся, господин майор?
— Впереди вас стоит поезд с тяжелой артиллерией, направляющийся в Галицию. Мы отправим его, господин капитан, через час. На третьем пути стоит санитарный поезд. Он отходит спустя двадцать пять минут после артиллерии. На двенадцатом пути стоит поезд с боеприпасами. Он отправляется десять минут спустя после санитарного, и через двадцать минут после него мы отправим ваш поезд. Конечно, если не будет каких-либо изменений, — прибавил он, улыбнувшись, чем совершенно опротивел капитану Сагнеру.
— Извините, господин майор, — решив выяснить все до конца, допытывался Сагнер, — можете ли вы дать справку о том, что вам ничего не известно о ста пятидесяти граммах швейцарского сыра для полков из Чехии?