— Если они действительно предатели, — считал прапорщик Краус, — то их следует повесить, но не истязать.
Подпоручик Дуб, наоборот, полностью одобрил подобное отношение. Он связал это с сараевским покушением и объяснил все тем, что венгерские жандармы со станции Гуменне мстят за смерть эрцгерцога Франца Фердинанда и его супруги. Чтобы как-то обосновать свое утверждение, он заявил, что еще до войны в июньском номере журнала «Четырехлистник», издаваемого Шимачеком, ему пришлось читать о покушении на эрцгерцога. Там писали, что беспримерным сараевским злодеянием людям нанесен удар в самое сердце. Удар этот тем более жесток и болезнен, что преступление лишило жизни не только представителя исполнительной власти государства, но также его верную и горячо любимую супругу. Уничтожением этих двух жизней была разрушена счастливая, достойная подражания семья, а их всеми любимые дети остались сиротами.
Поручик Лукаш проворчал про себя, что, вероятно, здесь, в Гуменне, жандармы тоже получали «Четырехлистник» Шимачека с этой трогательной статьей. Вообще все на свете вдруг показалось ему таким гнусным и отвратительным, что он почувствовал потребность напиться и избавиться от мировой скорби.
Он вышел из вагона и пошел искать Швейка.
— Послушайте, Швейк, — обратился он к нему, — вы не знаете, где бы раздобыть бутылку коньяка? Мне что-то не по себе.
— Это все, осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, от перемены климата. Возможно, на поле сражения вам станет еще хуже. Чем дальше человек удаляется от своей первоначальной военной базы, тем тошнее ему становится. Страшницкий садовник Йозеф Календа тоже как-то отдалился от родного дома. Шел он из Страшниц на Винограды[516] и остановился по дороге в трактире «У остановки». Сначала-то все шло хорошо, а как пришел он к водокачке на Корунную улицу, как стал летать по всей Корунной из трактира в трактир до самого костела Святой Людмилы, — вот тут-то силы его и оставили. Однако он не испугался, так как в этот вечер побился об заклад в трактире «У ремиза» в Страшницах с одним трамвайным вагоновожатым, что в три недели совершит пешком кругосветное путешествие.
Он все дальше и дальше удалялся от своего родного очага, пока не устроил привал у «Черного пивовара» на Карловой площади. Оттуда он пошел на Малую Страну в пивную к «Святому Томашу», а потом, сделав остановку «У Монтагов», пошел выше, остановился «У брабантского короля» и отправился в «Прекрасный вид», а оттуда — в пивную к Страговскому монастырю. Но здесь перемена климата дала о себе знать. Добрался он до Лоретанской площади, и тут на него напала такая тоска по родине, что он грохнулся наземь, начал кататься по тротуару и кричать: «Люди добрые, дальше не пойду! Начхать мне (простите за грубое выражение, господин обер-лейтенант) на это кругосветное путешествие». Все же, если желаете, господин обер-лейтенант, я вам коньяк раздобуду, только боюсь, как бы поезд не ушел.
Поручик Лукаш уверил его, что раньше чем через два часа они не тронутся и что коньяк в бутылках продают из-под полы тут же, за вокзалом. Капитан Сагнер уже посылал туда Матушича, и тот принес ему за пятнадцать крон бутылку вполне приличного коньяка. Он дал Швейку пятнадцать крон и приказал немедленно действовать; только никому не говорить, что это для него и что он его посылал, так как это, собственно говоря, дело запрещенное.
— Не извольте беспокоиться, господин обер-лейтенант, все будет в наилучшем виде: я очень люблю все запрещенное, нет-нет да и сделаю что-нибудь запрещенное, сам того не ведая… Как-то раз в Карлинских казармах нам запретили…
— Kehrt euch — marschieren — marsch![517] — скомандовал поручик Лукаш.
Швейк пошел на вокзал, повторяя по дороге все задания своей экспедиции: коньяк должен быть хорошим, поэтому сначала его следует попробовать. Коньяк — дело запрещенное, поэтому надо быть осторожным.
Только он свернул с перрона, как опять наткнулся на подпоручика Дуба.
— Ты чего здесь шляешься? — налетел тот на Швейка. — Знаешь меня?
— Осмелюсь доложить, — ответил Швейк, отдавая честь, — я бы не хотел узнать вас с плохой стороны.
Подпоручик Дуб пришел в ужас от этого ответа, но Швейк стоял спокойно, держа все время руку у козырька, и продолжал:
— Осмелюсь доложить, господин лейтенант, я хочу знать вас только с хорошей стороны, чтобы вы меня не довели до слез, как вы недавно изволили выразиться.
У подпоручика Дуба от такой дерзости голова пошла кругом, и от негодования он едва нашел в себе силы крикнуть:
— Пшел отсюда, негодяй! Мы с тобой еще поговорим!
Швейк ушел с перрона, а подпоручик Дуб, опомнившись, последовал за ним. За вокзалом, тут же у самой дороги, стоял ряд больших корзин, опрокинутых вверх дном, на которых лежали плоские плетушки с разными сладостями, выглядевшими совсем невинно, словно все это добро было предназначено для школьной молодежи, готовящейся к загородной прогулке. Там были тянучки, вафельные трубочки, куча кислой пастилы, кое-где — ломтики черного хлеба с колбасой, явно лошадиного происхождения. Под большими корзинами хранились различные спиртные напитки: бутылки коньяка, водки, рома, можжевеловки и всяких других ликеров и настоек.
Тут же, за придорожной канавой, стояла палатка, где, собственно, и производилась вся торговля запрещенным товаром.
Солдаты сначала договаривались у корзин, пейсатый еврей вытаскивал из-под столь невинно выглядевшей корзины водку и относил ее под кафтаном в деревянную палатку, где солдат незаметно прятал бутылку в брюки или за пазуху.
Туда-то и направил свои стопы Швейк, в то время как от вокзала, словно завзятый сыщик, за ним наблюдал подпоручик Дуб.
Швейк забрал все у первой же корзины. Сначала он взял конфеты, заплатил и сунул их в карман, при этом пейсатый торговец шепнул ему:
— Schnaps hab’ich auch, gnädiger Herr Soldat[518].
Переговоры были быстро закончены. Швейк вошел в палатку, но заплатил только после того, как господин с пейсами раскупорил бутылку, а Швейк попробовал. Коньяком он остался доволен и, спрятав бутылку за пазуху, направился к вокзалу.
— Где был, подлец? — преградил ему дорогу подпоручик Дуб.
— Осмелюсь доложить, господин лейтенант, ходил за конфетами. — Швейк сунул руку в карман и вытащил оттуда горсть грязных, покрытых пылью конфет. — Если господин лейтенант не побрезгуют… я их пробовал, неплохие. У них, господин лейтенант, такой приятный особый вкус, как у повидла.
Под мундиром обрисовывались округлые очертания бутылки.
Подпоручик Дуб похлопал Швейка по груди:
— Что несешь, мерзавец? Вынь!
Швейк вынул бутылку с желтоватым содержимым, на этикетке которой черным по белому было написано «Cognac».
— Осмелюсь доложить, господин лейтенант, — проговорил Швейк, ничуть не смутившись, — я в бутылку из-под коньяка накачал немного воды для питья. У меня от этого самого вчерашнего гуляша страшная жажда. Только вода там в колодце, как видите, господин лейтенант, какая-то желтоватая. По-видимому, это железистая вода. Такая вода очень полезна для здоровья.
— Раз у тебя такая сильная жажда, Швейк, — бесовски усмехаясь, сказал подпоручик Дуб, желая возможно дольше продлить сцену, которая должна была закончиться полным поражением Швейка, — так напейся, но как следует. Выпей все это сразу!
Подпоручик Дуб наперед представил себе, как Швейк сделает несколько глотков и дальше уже будет не в состоянии, а он, подпоручик Дуб, одержав над ним полную победу, скажет: «Дай-ка мне немножко, у меня тоже жажда», — и как будет выглядеть лицо этого мошенника Швейка в этот грозный для него час. Потом он подаст рапорт и так далее.
Швейк открыл бутылку, приложил ее ко рту, и напиток глоток за глотком исчез в его горле.
Подпоручик Дуб оцепенел. Швейк на его глазах выпил все, не моргнув глазом, швырнув порожнюю бутылку через шоссе в пруд, сплюнул и сказал, словно выпил стаканчик минеральной воды:
— Осмелюсь доложить, господин лейтенант, у этой воды действительно железистый привкус. В Камыке на Влтаве один трактирщик летом делал для своих посетителей железистую воду очень просто: он бросал в колодец старые подковы!
— Я тебе дам старые подковы! Покажи колодец, из которого ты набрал эту воду!
— Недалеко отсюда, господин лейтенант, вон за той деревянной палаткой.
— Иди вперед, негодяй, я хочу видеть, как ты держишь шаг!
«Действительно странно, — подумал подпоручик Дуб. — У этого негодяя ничего не узнаешь!»
Швейк шел, предав себя воле Божьей. Что-то ему подсказывало, что колодец должен быть впереди, и поэтому он совсем не удивился, когда колодец действительно оказался. Мало того, и насос был цел. Они подошли к колодцу. Швейк начал качать, и из насоса потекла желтоватая вода.
— Вот она, эта железистая вода, господин лейтенант, — торжественно провозгласил он.
Приблизился перепуганный пейсатый мужчина, и Швейк попросил его по-немецки принести стакан — дескать, господин лейтенант хотят пить.
Подпоручик Дуб настолько опешил, что выпил целый стакан воды, от которой у него во рту остался вкус лошадиной мочи и навозной жижи. Совершенно очумев от всего пережитого, он дал пейсатому еврею за этот стакан воды пять крон и, повернувшись к Швейку, сказал:
— Ты чего здесь глазеешь? Пошел домой!
Пять минут спустя Швейк появился в штабном вагоне у поручика Лукаша, таинственным жестом вызвал его из вагона и сообщил ему:
— Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, через пять, самое большее через десять минут я буду совершенно пьян и завалюсь спать в своем вагоне; смею вас просить, чтобы вы, господин обер-лейтенант, меня в течение по крайней мере трех часов не звали и никаких поручений не давали, пока я не высплюсь. Все в порядке, но меня поймал господин лейтенант Дуб. Я ему сказал, что это вода, и был вынужден при нем выпить целиком бутылку коньяка, чтобы доказать, что это действительно вода. Все в порядке. Я, согласно вашему пожеланию, ничего не выдал и был осторожен. Но теперь, осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, я уже чувствую, как у меня отнимаются ноги. Однако, осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, пить я привык, потому что с господином