– Здесь только один начальник – вы, – неумолимо возразил вольноопределяющийся, а Швейк прибавил:
– Даже если бы к нам захотел присоединиться сам государь император, вы не имели бы права этого разрешить. Это все равно как если к стоящему на часах рекруту подходит инспектирующий офицер и просит его сбегать за сигаретами, а тот еще начнет расспрашивать, какого сорта сигареты принести. За такие штуки сажают в крепость.
Капрал робко заметил, что Швейк первый предложил обер-фельдкурату ехать вместе с ними.
– А я могу себе это позволить, господин капрал, – ответил Швейк, – потому что я идиот, но от вас этого никто не ожидал.
– Давно ли вы на сверхсрочной? – как бы между прочим спросил капрала вольноопределяющийся.
– Третий год. Теперь меня должны произвести во взводные.
– Можете на этом поставить крест, – цинично заявил вольноопределяющийся. – Я уже сказал, тут пахнет разжалованием.
– В конце концов, какая разница, – отозвался Швейк, – убьют тебя взводным или простым рядовым. Правда, разжалованных, говорят, суют в самые первые ряды.
Обер-фельдкурат зашевелился.
– Дрыхнет, – объявил Швейк, удостоверившись, что с ним все в порядке. – Ему, должно быть, жратва приснилась. Одного боюсь, как бы с ним тут чего не приключилось. Мой фельдкурат Кац, так тот, бывало, налакается и ничего не чувствует во сне. Однажды, представьте…
И Швейк начал рассказывать случаи из своей практики у фельдкурата Отто Каца с такими увлекательными подробностями, что никто не заметил, как поезд тронулся.
Рассказ Швейка был прерван только ревом, доносившимся из задних вагонов. Двенадцатая рота, состоявшая сплошь из крумловских и кашперских немцев, галдела:
Warm ich kumm, wann ich kumm,
Wann ich wieda, wieda kumm…[103]
Из другого вагона кто-то отчаянно вопил, обращая свои вопли к удаляющимся Будейовицам:
Вопил он так ужасно, что товарищи не выдержали и оттащили его от открытой двери телячьего вагона.
– Удивительно, что сюда еще не пришли с проверкой, – сказал капралу вольноопределяющийся. – Согласно предписанию, вы должны были доложить о нас коменданту поезда еще на вокзале, а не вожжаться со всякими пьяными обер-фельдкуратами.
Несчастный капрал упорно молчал, тупо глядя на убегающие телеграфные столбы.
– Как только подумаю, что о нас никому не доложено, – продолжал ехидный вольноопределяющийся, – и что на первой же станции к нам, как пить дать, влезет комендант поезда, во мне закипает солдатская кровь! Словно мы какие-нибудь…
– …цыгане, – подхватил Швейк, – или бродяги. Похоже, будто мы боимся света Божьего и нигде не появляемся, чтобы нас не арестовали.
– Помимо того, – не унимался вольноопределяющийся, – на основании распоряжения от двадцать первого ноября тысяча восемьсот семьдесят девятого года при перевозке военных арестантов по железной дороге должны быть соблюдены следующие правила: во-первых, арестантский вагон должен быть снабжен решетками – это яснее ясного, и в данном случае первое правило соблюдено: мы находимся за безукоризненно прочными решетками. Это, значит, в порядке. Во-вторых, в дополнение к императорскому и королевскому распоряжению от двадцать первого ноября тысяча восемьсот семьдесят девятого года в каждом арестантском вагоне должно быть отхожее место. Если же такового не имеется, то вагон следует снабдить судном с крышкой для отправления арестантами и сопровождающим конвоем большой и малой нужды. В данном случае об арестантском вагоне с отхожим местом и говорить не приходится: мы находимся просто в отгороженном купе, изолированном от всего света. И, кроме всего прочего, здесь нет упомянутого судна.
– Можете делать в окно, – в полном отчаянии пролепетал капрал.
– Вы забываете, – возразил Швейк, – что арестантам подходить к окну воспрещается.
– В-третьих, – продолжал вольноопределяющийся, – в вагоне должен быть сосуд с питьевой водой. Об этом вы тоже не позаботились. A propos![105] На какой станции будут раздавать обед? Не знаете? Ну, так я и думал: вы и об этом не спрашивали.
– Вот видите, господин капрал, – заметил Швейк, – возить арестантов – это вам не шутка. О нас нужно заботиться. Мы не простые солдаты, которые обязаны сами о себе заботиться. Нам все подай под самый нос, на то существуют распоряжения и параграфы, они должны исполняться, иначе какой же это порядок? «Арестованный человек все равно как ребенок в пеленках, – говаривал один мой знакомый бродяга, – за ним необходимо присматривать, чтобы не простудился, чтобы не волновался, был доволен своей судьбой и чтобы никто бедняжку не обидел…» Впрочем, – прибавил Швейк, дружелюбно глядя на капрала, – когда пробьет одиннадцать часов, вы мне дайте об этом знать.
Капрал вопросительно посмотрел на Швейка.
– Вы, видно, хотите спросить, господин капрал, зачем вам нужно меня предупредить, когда будет одиннадцать часов? Дело в том, господин капрал, что с одиннадцати часов мое место – в телячьем вагоне, – торжественно объявил Швейк. – На полковом рапорте я был осужден на три дня. В одиннадцать часов я приступил к отбытию наказания и сегодня в одиннадцать часов должен быть освобожден. С одиннадцати часов мне здесь делать нечего. Ни один солдат не может оставаться под арестом дольше, чем ему полагается, потому что на военной службе дисциплина и порядок прежде всего, господин капрал.
После этого удара несчастный капрал долго не мог прийти в себя. Наконец он возразил, что не получил никаких официальных бумаг.
– Милейший господин капрал, – отозвался вольноопределяющийся, – письменные распоряжения сами к начальнику конвоя не прибегут. Если гора не идет к Магомету, то начальник конвоя должен идти за ними сам. Вы в настоящий момент попали в необычную ситуацию: вы не имеете решительно никакого права задерживать кого-либо, кому полагается выйти на волю. С другой стороны, согласно действующим предписаниям, никто не имеет права покинуть арестантский вагон. По правде сказать, я не знаю, как вы выберетесь из этого отвратительного положения. Положение чем дальше, тем хуже. Сейчас половина одиннадцатого. – Вольноопределяющийся спрятал часы в карман. – Очень любопытно, как вы поведете себя через полчасика, господин капрал.
– Через полчаса я должен занять мое место в телячьем вагоне, – мечтательно повторил Швейк.
Уничтоженный и сбитый с толку капрал обратился к нему:
– Если это не играет для вас большой роли… мне кажется, здесь для вас гораздо удобнее, чем в телячьем вагоне. Я думаю…
Его прервал обер-фельдкурат, крикнувший спросонья:
– Побольше соуса!
– Спи, спи, – ласково сказал Швейк, подкладывая ему под голову свалившуюся с лавки полу шинели. – Желаю тебе приятных снов о жратве.
Вольноопределяющийся запел:
Спи, моя детка, спи…
Глазки закрой свои,
Бог с тобой будет спать,
Люлечку ангел качать.
Спи, моя детка, спи…
Несчастный капрал уже ни на что не реагировал. Он тупо глядел в окно и дал полную свободу дезорганизации в арестантском купе.
Конвойные у перегородки играли в «мясо», и на ягодицы одного падали добросовестные и увесистые удары остальных солдат. Когда капрал обернулся к ним, прямо на него вызывающе уставилась солдатская задница. Капрал вздохнул и опять повернулся к окну.
Вольноопределяющийся на минуту задумался и затем обратился к измученному капралу:
– Вы когда-нибудь читали журнал «Мир животных»?
– Этот журнал у нас в деревне выписывал трактирщик, – ответил капрал, явно довольный, что разговор принял другое направление. – Большой был любитель санских коз, а они у него все дохли, так он спрашивал совета в этом журнале.
– Дорогой друг, – сказал вольноопределяющийся, – история, которую я вам сейчас изложу, со всей очевидностью вам докажет, что человеку свойственно ошибаться. Господа, там, сзади! Уверен, что вы перестанете играть в «мясо», ибо то, что я вам сейчас расскажу, покажется вам очень интересным хотя бы потому, что многих специальных терминов вы не поймете. Я расскажу вам повесть о «Мире животных», чтобы вы позабыли о наших нынешних военных невзгодах.
Каким образом я стал редактором «Мира животных», этого весьма интересного журнала, долгое время было неразрешимой загадкой для меня самого. Потом я пришел к убеждению, что мог пуститься на такую штуку только в состоянии полной невменяемости. Так далеко завели меня дружеские чувства к одному моему старому приятелю – Гаеку. Гаек добросовестно редактировал этот журнал, пока не влюбился в дочку его издателя, Фукса. Фукс прогнал Гаека в два счета со службы и велел ему подыскать для журнала какого-нибудь порядочного редактора.
Как видите, тогдашние условия найма и увольнения были довольно странные.
Когда мой друг Гаек представил меня издателю, тот очень ласково меня принял и осведомился, имею ли я какое-нибудь понятие о животных. Моим ответом он остался очень доволен. Я высказался в том смысле, что всегда очень уважал животных и рассматривал их как переходную ступень к человеку и что, с точки зрения покровительства животным, я особенно прислушивался к их нуждам и стремлениям. Каждое животное хочет только одного, а именно: чтобы перед съедением его умертвили по возможности безболезненно.
Карп, например, с самого своего рождения сохраняет укоренившееся представление, что очень некрасиво со стороны кухарки вспарывать ему брюхо заживо. С другой стороны, возьмем обычай рубить петухам головы. Общество покровительства животным борется как только может за то, чтобы птицу не резали неопытной рукой. Скрюченные позы жареных гольцов как нельзя лучше свидетельствуют о том, что, умирая, они протестуют против того, чтобы их заживо жарили на маргарине. Что касается индюков…