зни.
– Не хочу, чтобы вы меня поминали лихом, – сказал он. – Знакомств у меня много, и со мной вы не пропадете. Вообще вы производите на меня впечатление людей порядочных, угодных Господу Богу. Если вы и согрешили, то за свои грехи расплачиваетесь и, как вижу, с готовностью и безропотно сносите испытания, ниспосланные на вас Богом. На основании чего вы подверглись наказанию? – обратился он к Швейку.
– Бог меня покарал, – смиренно ответил Швейк, – избрав своим орудием полковой рапорт, господин обер-фельдкурат, по случаю не зависящего от меня опоздания в полк.
– Бог бесконечно милостив и справедлив, – торжественно возгласил обер-фельдкурат. – Он знает, кого наказывает, ибо являет нам тем самым свое провидение и всемогущество. А вы за что сидите, вольноопределяющийся?
– Всемилостивому Создателю благоугодно было ниспослать на меня ревматизм, и я возгордился, – ответил вольноопределяющийся. – По отбытии наказания буду прикомандирован к полковой кухне.
– Что Бог ни делает, все к лучшему, – с пафосом провозгласил патер, заслышав о кухне. – Порядочный человек и на кухне может сделать себе карьеру. Интеллигентных людей нужно назначать именно на кухню для большего богатства комбинаций, ибо дело не в том, как варить, а в том, чтобы с любовью все это комбинировать, приправу, например, и тому подобное. Возьмите, например, подливки. Человек интеллигентный, приготовляя подливку из лука, возьмет сначала всякой зелени понемногу, потушит ее в масле, затем прибавит кореньев, перцу, английского перцу, немного мускату, имбирю. Заурядный же, простой повар разварит луковицу, а потом бултых туда муки, поджаренной на говяжьем сале, – и готово. Я хотел бы видеть вас в офицерской кухне. Человек некультурный терпим в быту, в любом обыкновенном роде занятий, но в поваренном деле без интеллигентности – пропадешь. Вчера вечером в Будейовицах, в Офицерском собрании, подали нам, между прочим, почки в мадере. Тот, кто смог их так приготовить, – да отпустит ему за это Господь Бог все прегрешения! – был интеллигент в полном смысле этого слова. Кстати, в тамошней офицерской кухне действительно служит какой-то учитель из Скутчи. А те же почки в мадере ел я однажды в офицерской столовой Шестьдесят четвертого запасного полка. Навалили туда тмину – ну, словом, так, как готовят почки с перцем в простом трактире. А кто готовил? Кем, спрашивается, был ихний повар до войны? Скотником в имении!
Фельдкурат выдержал паузу и перешел к разбору поваренной проблемы в Ветхом и Новом Завете, упомянув, что в те времена особое внимание обращали на приготовление вкусных яств после богослужений и церковных празднеств. Затем он предложил что-нибудь спеть, и Швейк с охотой, но, как всегда, не к месту затянул:
Идет Марина
Из Годонина.
За ней вприпрыжку
С вином под мышкой
Несется поп –
Чугунный лоб.
Но обер-фельдкурат нисколько не рассердился.
– Если бы было под рукой хоть немножко рому, то и вина не нужно, – сказал он, дружелюбно улыбаясь, – а что касается Марины, то и без нее обойдемся. С ними только грех один.
Капрал полез в карман шинели и осторожно вытащил плоскую фляжку с ромом.
– Осмелюсь предложить, господин обер-фельдкурат, – по голосу было ясно, как тяжела ему эта жертва, – не сочтите за обиду-с…
– Не сочту, голубчик, – ответил тот, и в голосе его зазвучали радостные нотки. – Пью за наше благополучное путешествие.
– Иисус Мария! – вздохнул капрал, видя, как после солидного глотка обер-фельдкурата исчезла половина содержимого фляжки.
– Ах вы, такой-сякой, – пригрозил ему обер-фельдкурат, улыбаясь и многозначительно подмигивая вольноопределяющемуся. – Ко всему прочему вы еще упоминаете имя Божье всуе! За это Он вас должен покарать. – Патер снова хватил из фляжки и, передавая ее Швейку, скомандовал – Прикончить!
– Приказ есть приказ, – добродушно сказал Швейк капралу, возвращая ему пустую фляжку. В глазах капрала появился тот особый блеск, который можно наблюдать только у душевнобольных.
– А теперь я чуточку вздремну до Вены, – объявил обер-фельдкурат. – Разбудите меня, как только приедем в Вену. А вы, – обратился он к Швейку, – сходите на кухню офицерской столовой, возьмите прибор и принесите мне обед. Скажите там, что для господина обер-фельдкурата Лацины. Попытайтесь получить двойную порцию. Если будут кнедлики, не берите с горбушки – невыгодно. Потом принесите мне бутылку вина и не забудьте взять с собой котелок: пусть нальют рому.
Патер Лацина стал шарить по карманам.
– Послушайте, – сказал он капралу, – у меня нет мелочи, дайте-ка мне взаймы золотой… Так, вот вам. Как фамилия?
– Швейк.
– Вот вам, Швейк, на дорогу. Капрал, одолжите мне еще один золотой. Вот, Швейк, этот второй золотой вы получите, если исполните все как следует. Кроме того, достаньте мне сигарет и сигар. Если будут выдавать шоколад, то стрельните двойную порцию, а если консервы, то следите, чтобы вам дали копченый язык или гусиную печенку. Если будут давать швейцарский сыр, то смотрите – не берите с краю, а если венгерскую колбасу, не берите кончик, лучше из середки, кусок посочнее.
Обер-фельдкурат растянулся на лавке и через минуту уснул.
– Надеюсь, вы вполне довольны нашим найденышем, – сказал вольноопределяющийся капралу под храп патера. – Малыш хоть куда.
– Отлученный от груди, как говорится, – вставил Швейк, – уже из бутылочки сосет, господин капрал…
Капрал с минуту боролся сам с собой, вдруг забыв всякое подобострастие, сухо сказал:
– Мягко стелет…
– Мелочи, дескать, у него нет, – проронил Швейк. – Это мне напоминает одного каменщика из Дейвиц по фамилии Мличко. У того никогда не было мелочи, пока он не влип в историю и не попал в тюрьму за мошенничество. Крупные-то пропил, а мелочи у него не было.
– В Семьдесят пятом полку, – ввязался в разговор один из конвойных, – капитан еще до войны пропил всю полковую казну, за что его и выперли из военной службы. Нынче он опять капитан. Один фельдфебель украл казенное сукно на петлицы, больше двадцати штук, а теперь подпрапорщик. А вот одного простого солдата недавно в Сербии расстреляли за то, что он съел в один присест целую банку консервов, которую ему выдали на три дня.
– Это к делу не относится, – заявил капрал. – Но что правда, то правда: взять в долг у бедного капрала два золотых, чтобы дать на чай, – это уж…
– Вот вам ваш золотой, – сказал Швейк. – Я не хочу наживаться за ваш счет. А если получу от обер-фельдкурата второй, тоже верну вам, чтобы вы не плакали. Вам бы должно льстить, что начальство берет у вас в долг на расходы. Очень уж вы большой эгоист. Дело идет всего-навсего о каких-то несчастных двух золотых. Посмотрел бы я, как бы вы запели, если б вам пришлось пожертвовать жизнью за своего начальника. Скажем, если б он лежал раненый на неприятельской линии, а вам нужно было бы спасти его и вынести на руках из огня под шрапнелью и пулями…
– Вы-то уж, наверно, наделали бы в штаны, – защищался капрал. – Денщик несчастный!
– Во время боя не один в штаны наложит, – заметил кто-то из конвоя. – Недавно в Будейовицах нам один раненый рассказывал, что он сам во время наступления наделал в штаны три раза подряд. В первый раз, когда вылезли из укрытия на площадку перед проволочными заграждениями, во второй раз, когда начали резать проволоку, и в третий раз, когда русские ударили по ним в штыки и заорали «ура». Тут они прыгнули назад в укрытие, и во всей роте не было ни одного, кто бы не наложил в штаны. А один убитый остался лежать на бруствере ногами вниз; при наступлении ему снесло полчерепа, словно ножом отрезало. Этот в последний момент так обделался, что у него текло из штанов по башмакам и вместе с кровью стекало в траншею, аккурат на его же собственную половинку черепа с мозгами. Тут, брат, никто не знает, что с тобой случится.
– А иногда, – подхватил Швейк, – человека в бою вдруг так затошнит, что сил нет. В Праге – в Погоржельце, в трактире «Панорама», – один из команды выздоравливающих, раненный под Перемышлем, рассказывал, как они где-то под какой-то крепостью пошли в штыки. Откуда ни возьмись полез на него русский солдат, парень-гора, штык наперевес, а из носу у него катилась здоровенная сопля. Бедняга только взглянул на его носище с соплей, и так ему сделалось тошно, что пришлось бежать в полевой лазарет. Его там признали за холерного и послали в холерный барак в Будапешт, а там уж он действительно заразился холерой.
– Кем он был: рядовым или капралом? – осведомился вольноопределяющийся.
– Капралом, – спокойно ответил Швейк.
– То же самое могло случиться и с каждым вольнопером, – глупо заметил капрал и при этом с победоносным видом посмотрел на вольноопределяющегося, словно говоря: «Что, выкусил? И крыть нечем».
Но вольноопределяющийся не ответил и улегся на скамейку.
Поезд подходил к Вене. Кто не спал, смотрел из окна на проволочные заграждения и укрепления под Веной. Это производило на всех гнетущее впечатление, даже немолчный галдеж, доносившийся из вагонов, где ехали овчары с Кашперских гор:
Warm ich kumm, wann ich kumm,
Wann ich wieda, wieda kumm!.. –
затих под влиянием тяжелого чувства, вызванного видом колючей проволоки, которой была обнесена Вена.
– Все в порядке, – заметил Швейк, глядя на окопы. – Все в полном порядке. Одно только неудобно: венцы могут разодрать себе штаны, когда поедут на прогулку за город. Придется быть очень осторожным. Вена вообще замечательный город, – продолжал он. – Одних диких зверей в шенбруннском зверинце сколько! Когда я несколько лет назад был в Вене, я больше всего любил смотреть на обезьян, но туда никого не пускают, когда проезжает какая-нибудь особа из императорского дворца. Со мною был один портной из десятого района, так его арестовали потому, что ему загорелось во что бы то ни стало посмотреть на этих обезьян.
– А во дворце вы были? – спросил капрал.