– Ты бы лучше подождал здесь, – сказал Швейк Водичке у подъезда дома, – я только сбегаю на второй этаж, передам письмо, получу ответ и мигом спущусь обратно.
– Оставить тебя одного? – удивился Водичка. – Плохо, брат, ты мадьяр знаешь, сколько раз я тебе говорил! С ними мы должны ухо держать востро. Я его ка-ак хрясну…
– Послушай, Водичка, – серьезно сказал Швейк, – дело не в мадьяре, а в его жене. Ведь когда мы с чешкой-кельнершей сидели за столом, я же тебе объяснил, что несу письмо от своего обер-лейтенанта и что это строгая тайна. Мой обер-лейтенант заклинал меня, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала. Ведь твоя кельнерша сама согласилась, что это очень секретное дело. Никто не должен знать о том, что господин обер-лейтенант переписывается с замужней женщиной. Ты же сам соглашался с этим и поддакивал. Я там объяснил все как полагается, что должен точно выполнить приказ своего обер-лейтенанта, а теперь тебе вдруг захотелось во что бы то ни стало идти со мной наверх.
– Плохо, Швейк, ты меня знаешь, – также весьма серьезно ответил старый сапер Водичка. – Раз я тебе сказал, что провожу тебя, то не забывай, что мое слово свято. Идти вдвоем всегда безопаснее.
– А вот и нет, Водичка, сейчас сам убедишься, что это не так. Знаешь Некланову улицу на Вышеграде? У слесаря Воборника там была мастерская. Он был редкой души человек и в один прекрасный день, вернувшись с попойки домой, привел к себе ночевать еще одного гуляку. После этого он долго лежал, а жена перевязывала ему каждый день рану на голове и приговаривала: «Вот видишь, Тоничек, если бы ты пришел один, я бы с тобой только слегка повозилась и не запустила бы тебе в голову десятичные весы». А он потом, когда уже мог говорить, отвечал: «Твоя правда, мать, в другой раз, когда пойду куда-нибудь, с собой никого не приведу».
– Только этого еще не хватало, – рассердился Водичка, – чтобы мадьяр попробовал запустить нам чем-нибудь в голову. Схвачу его за горло и спущу со второго этажа, полетит у меня, что твоя шрапнель. С мадьярской шпаной нужно поступать решительно. Нечего с ними нянчиться.
– Водичка, да ведь ты немного выпил. Я выпил на две четвертинки больше, чем ты. Пойми, что нам подымать скандал нельзя. Я за это отвечаю. Ведь дело касается женщины.
– И ей заеду, мне все равно. Плохо, брат, ты старого Водичку знаешь. Раз в Забеглицах, на «Розовом острове», одна этакая харя не хотела со мной танцевать – у меня, дескать, рожа опухла. И вправду, рожа у меня тогда опухла, потому что я аккурат пришел с танцульки из Гостивара, но посуди сам, такое оскорбление от этакой шлюхи! Извольте и вы, многоуважаемая барышня, говорю, получить, чтобы вам обидно не было. Как я дал ей разок, она повалила в саду стол, за которым сидела вместе с папашей, мамашей и двумя братцами, – только кружки полетели. Но мне, брат, весь «Розовый остров» был нипочем. Были там знакомые ребята из Вршовиц, они мне и помогли. Излупили мы семейств этак пять с ребятами вместе. Небось и в Михле было слыхать. Потом в газетах напечатали: «В таком-то саду, во время загородного гулянья, устроенного таким-то благотворительным кружком таких-то уроженцев такого-то города…» А потому, как мне помогли, и я всегда своему товарищу помогу, коли уж дело до этого доходит. Не отойду от тебя ни на шаг, что бы ни случилось. Плохо, брат, ты мадьяр знаешь. Не ожидал, брат, я, что ты от меня захочешь отделаться, свиделись мы с тобой после стольких лет, да еще при таких обстоятельствах…
– Ладно уж, пойдем вместе, – решил Швейк. – Но надо действовать с оглядкой, чтобы не нажить беды.
– Не беспокойся, товарищ, – тихо сказал Водичка, когда подходили к лестнице. – Я его ка-ак хрясну… – и еще тише прибавил: – Вот увидишь, с этой мадьярской рожей не будет много работы.
И если бы в подъезде был кто-нибудь понимающий по-чешски, тот еще на лестнице услышал бы довольно громко произнесенный Водичкой девиз: «Плохо, брат, ты мадьяр знаешь!» – девиз, который зародился в тихом кабачке над рекой Литавой, среди садов прославленной Кираль-Хиды, окруженной холмами. Солдаты всегда будут проклинать Кираль-Хиду, вспоминая все эти упражнения перед мировой войной и во время нее, которыми их теоретически подготавливали к практическим избиениям и резне.
Швейк с Водичкой стояли у дверей квартиры господина Каконя. Раньше чем нажать кнопку звонка, Швейк заметил:
– Ты когда-нибудь слышал пословицу, Водичка, что осторожность – мать мудрости?
– Это меня не касается, – ответил Водичка. – Не давай ему рот разинуть…
– Да и мне тоже не с кем особенно разговаривать-то, Водичка.
Швейк позвонил, и Водичка громко сказал:
– Айн-цвай – и полетит с лестницы.
Открылась дверь, и появившаяся в дверях прислуга спросила по-венгерски:
– Что вам угодно?
– Nem tudom[118], – презрительно ответил Водичка. – Научись, девка, говорить по-чешски.
– Verstehen Sie deutsch?[119] – спросил Швейк.
– A pischen[120].
– Also, sagen Sie der Frau, ich will die Frau spree hen, sagen Sie? das ein Brief ist von einem Herr? drauben in Kong[121].
– Я тебе удивляюсь, – сказал Водичка, входя вслед за Швейком в переднюю. – Как это ты можешь со всяким дерьмом разговаривать?
Закрыв за собой дверь, они остановились в передней. Швейк заметил:
– Хорошая обстановка. У вешалки даже два зонтика, а вон тот образ Иисуса Христа тоже неплох.
Из комнаты, откуда доносился звон ложек и тарелок, опять вышла прислуга и сказала Швейку:
– Frau ist gesagt, daß sie hat ka Zeit, wenn was ist das mir geben und sagen[122].
– Also, – торжественно сказал Швейк, – der Frau ein Brief, aber halten Küschen[123]. – Он вынул письмо поручика Лукаша. – Ich, – сказал он, указывая на себя пальцем, – Antwort warten hier in die Vorzimmer[124].
– Что же ты не сядешь? – сказал Водичка, уже сидевший на стуле у стены. – Вон стул. Стоит, точно нищий. Не унижайся перед этим мадьяром. Будет еще с ним канитель, вот увидишь, но я, брат, его ка-ак хрясну… Послушай-ка, – спросил он после небольшой паузы, – где это ты по-немецки научился?
– Самоучка, – ответил Швейк.
Опять наступила тишина. Внезапно из комнаты, куда прислуга отнесла письмо, послышался ужасный крик и шум. Что-то тяжелое с силой полетело на пол, потом можно было ясно различить звон разбиваемых тарелок и стаканов, сквозь который слышался рев: «Baszom az anyät, baszom az istenet, baszom a Kristus Mariát, baszom az atyádot, baszom a világot!»[125]
Двери распахнулись, и в переднюю влетел господин во цвете лет с подвязанной салфеткой, размахивая письмом.
Старый сапер сидел ближе, и взбешенный господин накинулся сперва на него:
– Was soll das heißen, wo ist der verfluchte Kerl, welcher diesen Brief gebracht hat?[126]
– Полегче, – остановил его Водичка, подымаясь со стула. – Особенно-то не разоряйся, а то вылетишь. Если хочешь знать, кто принес письмо, так спроси у товарища. Да говори с ним поаккуратнее, а то очутишься за дверью в два счета.
Теперь пришла очередь Швейка убедиться в красноречии взбешенного господина с салфеткой на шее, который, путая от ярости слова, начал кричать, что они только что сели обедать.
– Мы слышали, что вы обедаете, – на ломаном немецком языке согласился с ним Швейк и прибавил по-чешски – Мы тоже было подумали, что напрасно отрываем вас от обеда.
– Не унижайся, – сказал Водичка.
Разъяренный господин, который так оживленно жестикулировал, что его салфетка держалась уже только одним концом, продолжал: он сначала подумал, что в письме речь идет о предоставлении воинским частям помещения в этом доме, принадлежащем его супруге.
– Здесь бы поместилось порядочно войск, – сказал Швейк. – Но в письме об этом не говорилось, как вы, вероятно, уже успели убедиться.
Господин схватился за голову и разразился потоком упреков. Он сказал, что тоже был лейтенантом запаса и что он охотно служил бы и теперь, но у него больные почки. В его время офицерство не было до такой степени распущено, чтобы нарушать покой чужой семьи. Он пошлет это письмо в штаб полка, в военное министерство, он опубликует его в газетах.
– Сударь, – с достоинством сказал Швейк, – это письмо написал я. Ich geschrieben, kein Oberleutnant[127]. Подпись подделана. Unterschriff, Name falsch. Мне ваша супруга очень нравится. Ich Hebe Ihre Frau[128]. Я влюблен в вашу жену по уши, как говорил Врхлицкий, – kapitales Frau[129].
Разъяренный господин хотел броситься на стоявшего со спокойным и довольным видом Швейка, но старый сапер Водичка, следивший за каждым движением Каконя, подставил ему ножку, вырвал у него из рук письмо, которым тот все время размахивал, сунул в свой карман, и не успел господин Каконь опомниться, как Водичка его сгреб, отнес к двери, открыл ее одной рукой, и… в следующий момент уже было слышно, как что-то загремело вниз по лестнице.
Случилось все это быстро, как в сказке, когда черт приходит за человеком.
От разъяренного господина осталась лишь салфетка. Швейк ее поднял и вежливо постучался в дверь комнаты, откуда пять минут тому назад вышел господин Каконь и откуда теперь доносился женский плач.
– Принес вам салфеточку, – деликатно сказал Швейк даме, рыдавшей на софе. – Как бы на нее не наступили… Мое почтение!
Щелкнув каблуками и взяв под козырек, он вышел. На лестнице не было видно сколько-нибудь заметных следов борьбы. По-видимому, все сошло, как и предполагал Водичка, совершенно гладко. Только дальше, у ворот, Швейк нашел разорванный крахмальный воротничок. Очевидно, когда господин Каконь в отчаянии уцепился за ворота, чтобы его не вытащили на улицу, здесь разыгрался последний акт этой трагедии.