Обоз переругивался с артиллерийскими казармами, саперы угрожали военной почте, полигон ругал пулеметную команду.
А Швейк, не вставая, все сидел да сидел у телефона…
Совещание у полковника продолжалось.
Полковник Шредер развивал новейшую теорию полевой службы и особенно подчеркивал значение гранатометчиков.
Перескакивая с пятого на десятое, он говорил о расположении фронта два месяца тому назад на юге и на востоке, о важности тесной связи между отдельными частями, об удушливых газах, о стрельбе по неприятельским аэропланам, о снабжении солдат на фронте и потом перешел к внутренним взаимоотношениям в армии.
Он разговорился об отношении офицеров к нижним чинам, нижних чинов к унтер-офицерам, о перебежчиках во вражеский стан, о политических событиях и о том, что пятьдесят процентов чешских солдат politisch verdächtig[151].
– Jawohl, meine Herren, der Kramarsch, Scheiner und Klöatsch…[152]
Офицеры в своем большинстве во время доклада думали о том, когда наконец старый пустомеля перестанет нести эту белиберду, но полковник продолжал городить всякий вздор о новых задачах новых маршевых батальонов, о павших в бою офицерах полка, о цеппелинах, проволочных заграждениях, присяге…
Тут поручик Лукаш вспомнил, что в то время, когда весь маршевый батальон присягал, бравый солдат Швейк к присяге приведен не был, так как в те дни сидел в дивизионном суде.
При этом воспоминании он вдруг рассмеялся.
Это было что-то вроде истерического смеха, которым он заразил нескольких офицеров, сидевших рядом. Его смех привлек внимание полковника, только что заговорившего об опыте, приобретенном при отступлении германских армий в Арденнах. Смешав все это в одну кучу, полковник закончил:
– Господа, здесь нет ничего смешного.
Потом все отправились в Офицерское собрание, так как полковника Шредера вызвал к телефону штаб бригады.
Швейк дремал у телефона, когда его вдруг разбудил звонок.
– Алло! – послышалось в телефоне. – У телефона Regimentskanzlef[153].
– Алло! – ответил Швейк. – Здесь канцелярия одиннадцатой роты.
– Не задерживай, – послышался голос, – возьми карандаш и пиши. Прими телефонограмму. Одиннадцатой маршевой роте…
Затем последовали одна за другой какие-то странные фразы, так как одновременно говорили двенадцатая и тринадцатая маршевые роты, и телефонограмма совершенно растворилась в этом хаосе звуков. Швейк не мог понять ни слова. Наконец все утихло, и Швейк разобрал:
– Алло! Алло! Повтори и не задерживай!
– Что повторить?
– Что повторить? Дубина! Телефонограмму!
– Какую телефонограмму?
– Черт побери! Глухой ты, что ли? Телефонограмму, которую я продиктовал тебе, балбес!
– Я ничего не слышал, здесь еще кто-то вмешивался в наш разговор.
– Осел ты, и больше ничего! Ты что думаешь, я с тобой валять дурака буду? Примешь ты телефонограмму или нет? Есть у тебя карандаш и бумага? Что?.. Нет?.. Скотина! Мне ждать, пока ты найдешь? Ну и солдаты пошли!.. Ну так как же? Может, ты еще не подготовился? Наконец-то раскачался! Так слушай: Elfte Marschkumpanie[154]. Повтори!
– Elfte Marschkumpanie.
– Kumpaniekommandant…[155] Есть?.. Повтори!
– Kumpaniekommandant…
– Zur Besprechung morgen…[156] Готов? Повтори!
– Zur Besprechung morgen…
– Um neun Uhr. – Unterschrift[157]. Понимаешь, что такое Unterschrift, обезьяна? Это подпись! Повтори это!
– Um neun Uhr. – Unterschrift. Понимаешь… что… такое Unterschrift, обезьяна, это подпись.
– Дурак! Подпись: Oberst Schröder[158], скотина! Есть? Повтори!
– Oberst Schröder, скотина…
– Наконец-то, дубина! Кто принял телефонограмму?
– Я.
– Himmelherrgott! Кто это – «я»?
– Швейк. Что еще?
– Слава богу, больше ничего. Тебя надо было назвать «Осел». Что у вас там нового?
– Ничего нет. Все по-старому.
– Тебе небось все нравится? Говорят, у вас сегодня кого-то привязывали?
– Всего-навсего денщика господина обер-лейтенанта: он у него обед слопал. Не знаешь, когда мы едем?
– Это, брат, вопрос!.. Старик – и тот этого не знает. Спокойной ночи! Блох у вас там много?
Швейк положил трубку и принялся будить старшего писаря Ванека, который отчаянно сопротивлялся; когда же Швейк начал его трясти, писарь заехал ему в нос. Потом перевернулся на живот и стал брыкаться.
Все-таки Швейку удалось его разбудить, и писарь, протирая глаза, повернулся к нему лицом и испуганно спросил:
– Что случилось?
– Ничего особенного, – ответил Швейк, – я хотел с вами посоветоваться. Только что мы получили телефонограмму: завтра в девять часов господин обер-лейтенант Лукаш должен явиться на совещание к господину полковнику. Я не знаю, как мне поступить. Должен ли я пойти передать это сейчас, немедленно, или завтра утром. Я долго колебался: стоит ли мне вас будить или не стоит, ведь вы так славно храпели… А потом решил, куда ни шло: ум хорошо, два лучше…
– Ради бога, прошу вас, не мешайте спать, – завопил Ванек, зевая во весь рот, – отправляйтесь туда утром и не будите меня!
Он повернулся на бок и тотчас заснул. Швейк опять сел около телефона и, положив голову на стол, задремал. Его разбудил телефонный звонок.
– Алло! Одиннадцатая маршевая рота?
– Да, одиннадцатая маршевая рота. Кто там?
– Тринадцатая маршевая рота. Алло! Который час? Я никак не могу созвониться с телефонной станцией. Что-то долго не идут меня сменять.
– У нас часы стоят.
– Значит, как и у нас. Не знаешь, когда трогаемся? Ты не говорил с полковой канцелярией?
– Там ни хрена не знают, как и мы.
– Не грубите, барышня! Вы уже получили консервы? От нас туда ходили и ничего не принесли. Склад был закрыт.
– Наши тоже пришли с пустыми руками.
– Зря только панику подымают. Как думаешь, куда мы поедем?
– В Россию.
– А я думаю, что скорее в Сербию. Посмотрим, когда будем в Будапеште. Если нас повезут направо – так Сербия, а налево – Россия. У вас уже есть вещевые мешки? Говорят, жалованье повысят. А ты играешь в «три листика»? Играешь – так приходи завтра. Мы наяриваем каждый вечер. Сколько вас сидит у телефона? Один? Так наплюй на все и ступай дрыхнуть. Странные у вас порядки! Ты небось попал как кур во щи. Ну наконец-то меня пришли сменять. Дрыхни на здоровье!
Швейк и в самом деле сладко уснул у телефона, забыв повесить трубку, так что никто не мог потревожить его сна. А телефонист в полковой канцелярии всю ночь чертыхался: ему никак не удавалось дозвониться до одиннадцатой маршевой роты и передать новую телефонограмму о том, что завтра до двенадцати часов дня в полковую канцелярию должен быть представлен список солдат, которым еще не сделана противотифозная прививка.
Поручик Лукаш все еще сидел в Офицерском собрании с военным врачом Шанцлером, который, усевшись верхом на стул, размеренно стучал бильярдным кием об пол и произносил при этом следующие фразы:
– «Сарацинский султан Салах-Эддин первый признал нейтральность санитарного персонала.
Следует оказывать помощь раненым вне зависимости от того, к какому лагерю они принадлежат.
Каждая сторона должна покрыть расходы на лекарства и лечение другой стороне.
Следует разрешить посылать врачей и фельдшеров с генеральскими удостоверениями для оказания помощи раненым врагам.
Точно так же попавших в плен раненых следует под охраной и поручительством генералов отсылать назад или же обменивать. Потом они могут продолжать службу в строю.
Больных с обеих сторон не разрешается ни брать в плен, ни убивать, их следует отправлять в безопасные места, в госпитали.
Разрешается оставить при них стражу, которая, как и больные, должна вернуться с генеральскими удостоверениями. Все это распространяется и на фронтовых священнослужителей, на врачей, хирургов, аптекарей, фельдшеров, санитаров и других лиц, обслуживающих больных. Все они не могут быть взяты в плен, но тем же самым порядком должны быть посланы обратно».
Доктор Шанцлер уже сломал при этом два кия и все еще не закончил своей странной лекции об охране раненых на войне, постоянно впутывая в свою речь какие-то непонятные генеральские удостоверения.
Поручик Лукаш допил свой черный кофе и пошел домой, где нашел бородатого великана Балоуна, который в это время поджаривал в котелке колбасу на его спиртовке.
– Я осмелился, – заикаясь, сказал Балоун, – я позволил себе, осмелюсь доложить…
Лукаш с любопытством посмотрел на него. В этот момент Балоун показался ему большим ребенком, наивным созданием, и поручик Лукаш пожалел, что приказал привязать его за неутолимый аппетит.
– Жарь, жарь, Балоун, – сказал он, отстегивая саблю, – с завтрашнего дня я прикажу выписывать для тебя лишнюю порцию хлеба.
Поручик сел к столу. И вдруг ему захотелось написать сентиментальное письмо своей тете.
«Милая тетушка!
Только что получил приказ подготовиться к отъезду на фронт со своей маршевой ротой. Может, это письмо будет последним моим письмом к тебе. Повсюду идут жестокие бои, наши потери велики. И мне трудно закончить это письмо словом «до свидания»; правильнее написать «прощай».
«Докончу завтра утром», – подумал поручик Лукаш и пошел спать.
Увидев, что поручик Лукаш крепко уснул, Балоун опять начал шнырять и шарить по квартире, как тараканы ночью; он открыл чемоданчик поручика и откусил кусок шоколаду. И вдруг Балоун испугался – поручик зашевелился во сне, – быстро положил надкусанный шоколад в чемоданчик и притих.