У некоторых наших авторов существует порочная манера представлять дело так, будто уже само буржуазное правотворчество, являющееся зеркалом буржуазного правосозна-ния, не содержит в себе норм, ограничивающих преступления против небуржуазных классов, против пролетариата в целом и против отдельных его представителей. Послушайте меня, не становитесь на такую точку зрения. Это демагогия искателей легких докторских и кандидатских степеней. Они идут по линии наименьшего сопротивления, они пренебрегают фактами, отбрасывают, как якобы несущест-вующее, то, что им неудобно в буржуазном праве. Это делается вместо того, чтобы с фактами в руках доказать нечто гораздо худшее - что само же буржуазное общество, в лице своих органов расследования и суда, открыто идёт на нарушение, вернее говоря, на обход писаных лицемерных норм существования, не обязательных для самой буржуазии.
В современном капиталистическом государ-стве происходит почти видимое смыкание слоев, которые американская журналистика именует «респектабельными» гангстерами, с откровенными гангстерами отнюдь не респек-табельного толка. Естественно, что поэтому и органы власти уже делают между ними различие лишь тогда, когда нереспектабельный гангстер принадлежит к низам своей гангстер-ской среды. А для главарей гангстеризма закон о наказуемости грабежа и убийства оказывается в такой же мере обходимым рифом, как для главарей официального монополистического капитала какой-нибудь антитрестовский закон. По грабительской сути своей эти слои общест-ва - родные братья. Поэтому и различия между ними суд не знает.
Такое положение не успело создаться в дореволюционной России. В ней исполнительная власть не успела поставить знак равенства между воротилами банков и главарями крупных грабительских шаек. Тем не менее, питательная среда для широкой деятельности искателей лёгкой наживы всех планов и масштабов существовала. Её создавали не только сами условия капитализма, но и продажность полицейского аппарата империи. С тех пор утекло много воды. Жизнь профессионального правонарушителя царских времён не стоит даже сравнивать с условиями его существова-ния в СССР. Не только невероятно сузился «круг деятельности» этих рыцарей ночи. Постановка дела борьбы с ними настолько изменилась, что понятие преступления как профессии можно считать умершим. Теперь преступник-«профессионал» является куда более редким представителем своей касты, нежели зубр в Беловежской пуще. А есть преступные «специальности», и вовсе прекра-тившие свое существование. Одною из таких специальностей является «медвежатничест- во», то есть вскрывание несгораемых касс. Грабителя-«кассиста» в наши дни почти не существует. Отмирание этой «специальности» является очень показательным для всего про-цесса изживания у нас уголовщины как «основ-ного» занятия. Вот почему я и позволил себе обратить Ваше внимание на дело Паршина. Он был последним «профессором» своего дела в нашей стране. Это я говорю с уверенностью.
Из написанного прошу не делать вывода, будто я тешу себя полной победой над преступ- ностью. Это было бы глупо и меньше всего к лицу мне. Но берусь утверждать, что злока-чественная опухоль «внутренней преступно-сти», как она понималась в прошлом, выроди-лась в нечто подобное чесотке. Мелкие воры - домушники и карманники - это уже не персона-жи, славившиеся миллионными грабежами, не подделыватели кредитных билетов на сотни тысяч рублей и не организаторы контрабанд-ной торговли наркотиками на всю страну. Мы имеем право гордится тем, что в СССР оста-лось выловить из рядов общества преступную плотву и отправить ее куда следует для трудового перевоспитания или изоляции. Это только вопрос времени.
Я знаю, что у нас существуют еще люди, страдающие манией чистоплюйного очковти-рательства. Они способны скрывать от наро-да, от массы наших читателей так же, как рады были бы скрыть от своего руководства, самый факт существования даже упомянутой мной «чесотки». Они с энергией, достойной лучшего применения, пекутся о том, чтобы не касаться истории борьбы с преступлением, они не считаются с тем, что раскрытие этой сто-роны этой стороны существования предреволю- ционного общества - одно из направлений разо-блачительной работы в отношении реакцион-ного мира в целом. Иногда борьба за «чистоту» идет под предлогом «не давать рецептов» сов-ременным людям неустойчивой воли и гибкой совести. Конечно, проще запретить людям ходить через реку, так как мост узкий, а на нем темно, чем поставить на нем фонари, дающие возможность любому прохожему миновать трудное место без боязни упасть.
«Рецепт преступнику»? Право же, это достойно смеха. Разве если предать огласке, как преступник вскрывал шкаф, то это рецепт только для неустойчивого типа? А не указание ли это для того работника охраны, розыска и следствия, которым надлежит следить за тем, чтобы такого не случилось? Не достойно ли удивления, что категория людей борющихся за соблюдение норм закона, почитается почему-то глупее и слабее банды нарушителей? Это же просто оскорбляет нас! А уж когда речь заходит о поучительных примерах истории, то оскорбительно даже оскорбляться. Поэтому, если Вы вздумаете воспользоваться старыми делами, вроде дела Паршина, готов прийти Вам на помощь, чтобы показать все, что Вы сочтете интересным для читателей.
Также прошу Вас располагать мною, ежели Вы сочтете полезным когда-нибудь коснуться из числа политических процессов дела Локкар-та-Каламатьяно и дела Тактического Центра, а из дел чисто уголовного порядка так назы-ваемого «парафинового дела», сыгравшего в свое время значительную роль в раскрытии недоста-тков нашей системы хозяйствования во време-на нэпа. К этим делам я имел некоторое отношение и постараюсь вам помочь. Что касается более позднего периода работы, когда в ней участвовал мой друг Грачьян, то Вы лучше всего сделаете, ежели хорошенько его потрясе-те. Скромность мешает ему самому взяться за перо, но знает он более чем достаточно для наполнения интересной книги Вашего жанра.
Не думаю, чтобы я очень заблуждался, отстаивая точку зрения необходимости показа темных сторон прошлого, ликвидируемых Советской властью и нашей партией. Полагаю, что дельный рассказ о последних зубрах преступности, утративших в наших условиях почву под ногами, так же полезен и интересен нашему читателю, как блестящие рассказы Гиляровского о страшном темном прошлом Москвы или «Бурса» Помяловского. Эта область еще ждет своего художника. Я не решаюсь назвать в качестве великого примера наших литераторов Ф.М. Достоевского с его «Записками из мертвого дома» или «Преступ-лением и наказанием, не решаюсь назвать пре-красное имя А.Ф. Кони, но думаю, что замеча-тельный пример их литературно-аналитической работы должен был бы заставить взяться за перо и наших литераторов.
Смею Вас просить исключить моё имя из всего, что будете писать (жаль, что это неловко уже сделать в отношении прежних Ваших отчетов о моей работе). В нашей среде есть много товарищей, гораздо более талант-ливых и сведущих, нежели Ваш покорный слуга. Вы легко найдёте куда более интересные объекты изучения и описания.
Позвольте пожелать Вам успеха в работе, за которой мои товарищи и я следим со внима- нием и интересом.
Примите мой дружеский привет, Ваш
Полковник Кручинин»
Автора очень порадовало это письмо. К письму был приложен перечень двадцати дел, представившиеся Кручинину достойными внимания читателя. Действительно, первое же ознакомление с некоторыми из них, показало, что тот, кто занялся их восстановлением и обработкой, не заслужил бы ничего кроме признательности читателей. Но большинство дел было в дурном - с точки зрения сохранно- сти архивов - состоянии. Несколько лучше других сохрани-лось дело Паршина. Материал его оказался действительно увлекательным, несмотря на невероятно хаотическое распо-ложение, без всякой системы и даже без хронологии.
Прежде чем приступить к изложению того, что удалось восстановить по делу Паршина, считаем своим долгом прине-сти благодарность не только Нилу Платоновичу Кручинину, натолкнувшему нас на это дело, но и Сурену Тиграновичу Грачьяну, без которого нам, вероятно, понадобилось бы в десять раз больше времени, чтобы в этом деле разобраться. Сурен Тигранович был нашим гидом по пыльным страницам многотомного старого «дела». Он его хорошо изучил.
Работа над предлагаемым читателю отчетом оказалась трудной ещё и потому, что «дело» уходило своими корнями в далёкие времена. Показывая работу советских оперативников над этим делом, нельзя было не заглянуть в уголовное под-полье Российской Империи. Это сломало хронологическую чёткость повествования, и автор должен просить у читателей прощения за некоторую архитектоническую сложность настоящего отчёта по сравнению с прежними рассказами о похождениях Кручинина. Не лишне предварить читателя и о том, что все подробности быта и преступной деятельности замешанных в этом деле людей выяснены и записаны благодаря огромной работе, проведенной Кручининым и Грачьяном при допросе участников и сотни свидетелей. Кажется, не было в Советском Союзе ни одного человека, могущего вложить хоть крупицу в разоблачение подпольной шайки, кого Кручинин бы оставил в покое. Его не смущало ни время, ни расстояние, ни затраченные усилия.
В деле о «Последнем медвежатнике» не осталось ни одной незаполненной строчки, ни одного неосвещённого уголка.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
Глядя на Кручинина, никто не сказал бы, что он находится в скверном расположении духа. Он весело собирал со стола папки просмотренных дел и даже беззаботно напевал себе под нос:
А наутро она улыбалась
Пред окошком своим, как всегда…
Его свежее добродушное лицо, обрамленное мягкой бородкой, вызывало скорее представление о враче или ученом, а может быть, даже просто об учителе, хорошо закончившем день в классе, нежели о начальнике отдела розыска ломающем себе голову над тайной нового звена в цепи дерзких преступлений, совершенных на протяжении года и до сих пор остающихся нераскрытыми. Да, дело обстояло именно так: три папки с описанием трех различных мест преступлений и трех взломанных преступником несгораемых касс до сих пор лежали в левой тумбе письменного стола Кручинина. А он, д