— Если настоящий портфель находится в полицейском участке и все, включая Николсона, знают об этом, они поймут, что это фальшивка.
— Черт!
— И портфель — только часть проблемы, Чарли. Тебе нужна кисть. Тебе нужно раскрыть этот портфель и швырнуть окровавленную кисть в лицо Николсону. И в лицо читателю тоже. Таким должен быть финальный аккорд.
— Значит, это будет другая рука.
— Другая рука? И как ты это сделаешь? Отрежешь Артуру левую кисть?
— Нет, разумеется, нет. Как насчет племянницы Артура, актрисы? Допустим, она не только актриса, но и разрабатывает спецэффекты.
— Ты хочешь ввести в сюжет протез?
— Не то чтобы хочу. Просто подумал, может, это сработает.
— Но у тебя еще нет второго портфеля, по крайней мере ты не знаешь, как Фолкс узнает, каков оригинал, чтобы добыть точную копию.
— Ты права, эту идею нужно довести до ума.
— И я про то же.
Я тяжело вздохнул.
— Знаешь, подбодрить меня ты могла бы и другими словами.
— Если на то пошло, ты так и не нашел удобоваримого решения, на что я надеялась. Так что, похоже, мы оба разочарованы.
— Гм-м.
— Хотя я рада твоему звонку. Я волновалась.
— Как мило.
— Правда. Скажи мне, как дела?
— Воровские?
— А какие еще?
— Все очень любопытно, полагаю. Или запутано, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть.
— Просвети меня.
Я выполнил ее просьбу. Рассказал о визите инспектора голландской полиции Бюрграве, о моих беседах с Марике и Пьером, о том, что узнал об американце. Словно говорил о сюжете детективного романа, за который собирался взяться.
— Так он — взломщик, как и ты, — сказала она, когда я закончил. — Странно, что он нанял тебя.
— Трудно с тобой не согласиться.
— Ты действительно думаешь, что он потерял уверенность в себе?
— На все сто утверждать не могу. А ты что думаешь?
— Трудно сказать, не зная его.
— Разумеется.
— Но вот что мне непонятно: спланировать кражу уверенности ему хватило, а совершить — уже нет.
— Ты читаешь мои мысли, Виктория. И учтем: он убил человека. Конечно, можно утверждать, что тюрьма перевоспитала его, но решивший начать новую жизнь преступник не берется за старое, едва выйдя за порог исправительного учреждения.
— Мне совершенно не нравится, что он убил человека. А если вспомнить пистолет, который ты нашел в квартире, получается, что в этой истории тебя окружают люди, способные на весьма опасные поступки.
— Скажем, сломать пальцы или проломить череп?
— Вроде того… А эта блондинка? — Последнее слово сочилось презрением. — Что она тебе рассказала?
— Ее, как тебе известно, зовут Марике. И по моему разумению, она рассказал мне не все, что могла.
— Они никогда не рассказывают всего.
— Блондинки?
— Femme fatales,[2] Чарли.
— Она не такая!
— Если и не такая, то очень похожа. Ты наверняка задаешься вопросом, как поступил бы Фолкс, оказавшись на твоем месте, не так ли?
— Фолкс на моем месте не оказался бы. Я перепишу начальные главы, чтобы добавить ниточек, за которые он может уцепиться. Подумай вот о чем: мужчина, который знает все, находится в коме, femme fatale, как ты ее называешь, держит меня на расстоянии вытянутой руки.
— Во всех смыслах.
— Как смешно. Что еще? Ах, да, Пьер, который втянул меня в эту историю, знает не больше моего, а может, и меньше. Есть еще человек, который вломился в квартиру следом за мной.
— Плюс Бритоголовый и Дохлый, которые, между прочим, с каждой минутой все больше напоминают комедийный дуэт.
— И, наконец, обезьяны.
— Бах-бах-бум!
— Это была одна из лучших реплик Дохлого.
— Из их самого удачного сезона в Блэкпуле?
— Несомненно, — Виктория вздохнула. — И что ты собираешься делать?
— Не понял?
— Твой следующий шаг.
— Следующий шаг к чему?
— Я подумала, что ты захочешь разобраться, что к чему. Воровская честь и все такое.
— Да. Конечно. Но дело в том, Вик, что мне желательно прикрыть свой зад. И я хорошо понимаю, что абсолютно лучший для меня вариант — держаться от всего этого подальше. Я закончу книгу, потом решу, где буду работать над новой, — и все.
— То есть ты думаешь уехать?
— Как только книга будет закончена, да.
— А ты не рассматривал Лондон? Мы бы хоть встретились.
— Чтобы лишить наши отношения ореола загадочности? Позволить моему имени обрести лицо?
— Чарли, — так обычно говорят со слабоумными, — я сотню раз видела твое лицо на обложке. Помнишь?
— Ну, конечно, — ответил я. — Забыл.
Глава 11
После разговора с Викторией я какое-то время раздумывал над сюжетными линиями, но не смог придумать ничего, чтобы разрешить проблему портфеля, — во всяком случае, ничего стоящего. По правде говоря, я форсировал события, пытаясь закончить книгу раньше мною же намеченного срока. Где-то глубоко в подсознании мой разум упорно трудился над возникшей накладкой, и со временем, я только не знал, когда именно, блестящая идея должна была сверкнуть в голове и промчаться по каналам сознания с той скоростью, с которой ребенок спешит к родителям, чтобы показать, как он справился с головоломкой. А пока мне не оставалось ничего другого, как ждать.
Поэтому я отложил карандаш, включил компьютер, вышел в Интернет, открыл «Википедию» и набрал в строке запроса: «Три мудрые обезьяны». Кликнул мышкой, и на экране появилась интересующая меня статья:
«Три мудрые обезьяны — правила поведения, выраженные графически; иллюстрация изречения: „Не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле“. Эти три обезьяны — Мизару, закрывающая глаза, которая не видит зла; Киказару, закрывающая уши, которая не слышит зла, Ивазару, закрывающая рот, которая не говорит о зле. Иногда к трем обезьянам добавляют четвертую — Шизару, символизирующую принцип „не делай зла“…
Источник этой графической максимы — резное изображение семнадцатого века на воротах знаменитого храма Тосёгу в японском городе Никко. Само изречение, вероятно, попало в Японию с легендами тэндай-буддизма из Индии через Китай в восьмом веке (период Ямато)… Хотя учение, скорее всего, не имело никакого отношения к обезьянам, идея использования трех обезьян берет начало в игре слов: zaru (отрицательная форма глагола) и saru (обезьяна) в японском произносятся одинаково…
Трех обезьян часто связывают с шестируким Ваджракилайей, одним из самых устрашающих божеств Тибета, и, таким образом, поговорка отображает буддийское представление о том, что если мы не будем слышать зла, видеть зла и говорить о зле, то мы все избавимся от зла. Налицо сходство с английской поговоркой: „Помяни черта — он и появится“».
Другими словами, обезьяны настоятельно советовали держаться от всего плохого подальше. И кто бы с этим спорил? Во всяком случае, не я. Я выключил ноутбук, надел пальто и вышел из квартиры с намерением погулять по округе, найти уютный бар, выпить несколько стаканов пива, что-нибудь съесть, может, и поговорить с незнакомцем или незнакомкой.
Хороший намечался план, даже отличный, но все рухнуло в тот самый момент, когда я открыл дверь подъезда и увидел инспектора Бюрграве. Компанию ему составлял полицейский в форме, а у тротуара дожидался патрульный автомобиль.
— Господин Ховард, вы под арестом.
— Но, инспектор, — вырвалось у меня, — я даже не прошептал вашу фамилию.
Я сидел в наручниках на заднем сиденье патрульного автомобиля, едущего по улицам Амстердама. Водители и пешеходы таращились на меня, а я мучился вопросом, поправить мне Бюрграве или нет. Я не был под арестом. Не мог быть, пока он не посадил меня под арест. Но потом решил, что уличать в недостаточном знании английского человека, который, похоже, и без того сильно меня невзлюбил, большая ошибка. Это был тот случай, когда следовало семь раз отмерить, прежде чем отрезать. И полагаться я мог только на себя.
Полагаться пришлось достаточно продолжительное время, потому что Бюрграве прилагал все силы для того, чтобы воспрепятствовать моим контактам с адвокатом, а когда один все-таки прибыл в полицейский участок, куда меня доставили, выяснилось, что английским он владеет не лучше, чем я — голландским. Мы втроем уселись за стол в комнате для допросов и первым делом начали спорить (на голландском, изредка переходя на английский), когда мне будет дозволено посетить туалет. Наконец я заставил себя повернуться к Бюрграве и сказал, что могу какое-то время отвечать на его вопросы без присутствия адвоката. После этого мне предоставили возможность побывать в туалете.
Когда меня привели обратно, рядом с Бюрграве сидел полицейский в форме, который присутствовал при моем аресте. Инспектор протянул мне книгу, и я стал листать ее с таким видом, будто решил посвятить два следующих часа моей жизни чтению. Я уже знал, что за этим последует, — это был детективный роман Чарльза Э. Ховарда «Вор и пять пальцев», продающийся во всех приличных книжных магазинах, а если сказать проще, мой первый роман.
— Кому посвящать книгу? — невозмутимо спросил я и протянул руку полицейскому, дабы взять у него ручку. — Может, моему любимому голландцу?
Бюрграве перехватил ручку и злобно зыркнул на полицейского.
— Фотография! — сказал он. — Это не вы.
— Вы правы.
— Как такое может быть?
— Читательницы предпочитают видеть на обложке симпатягу. — Я пожал плечами. — Насколько мне известно, этот парень — модель.
— Но вы использовали свои настоящие имя и фамилию.
— Парадокс, согласен.
— Вы пишете детективы?
— Да, о взломщике.
Он изогнул бровь.
— И вы тоже — преступник.
— Если я не ошибаюсь, — я почесал голову, — вы говорите о прискорбном инциденте, случившемся, когда я был гораздо моложе.
— Вас осудили за воровство.
— Скорее, за пожертвование, хотя, признаю, до этого была кража. Меня приговорили к общественным работам. На короткий срок. Что с того?