— Не знаю. Но так она сказала, а я поверил.
— И сколько ты выручил за картину?
Бруно помрачнел.
— Только две тысячи евро.
— Ты ожидал получить больше?
Он пожал плечами.
— На сколько больше?
— Намного. У нее были деньги, понимаешь? Так я с ней и познакомился. В банке есть хранилище. Там я и работаю.
— Хранилище. И Катрина держала там какие-то ценности?
— Разумеется.
— Какие именно?
— Я не знаю.
— Да перестань. Уж не хочешь ли ты сказать, что не подсматривал?
— Это невозможно. В хранилище ящики, они заперты. Клиент расписывается в регистрационной книге, я пропускаю его в хранилище. Потом приношу ящик в отдельную комнату. Чтобы туда войти, они пользуются специальной карточкой.
— Ты говоришь о магнитной карте? — спросил я, поднял руку и резко опустил ее, словно провел картой по щели считывающего устройства. — С магнитной полосой?
— Да. Так что я не могу видеть, что лежит в ящике.
— А что в нем, по-твоему?
Он выпятил нижнюю губу.
— Не знаю. Может, деньги. Это не имеет значения. Я все равно не мог ничего взять.
— А до картины смог добраться.
— Ну… да.
— Благодаря тому, что использовал меня…
Бруно встретился со мной взглядом, кивнул.
— Ключа у меня не было. Пейдж рассказывала о твоей книге, и я подумал, а вдруг ты мне поможешь?
— Почему ты не сказал правду?
Он сощурился.
— А ты бы это сделал?
— Возможно. Не знаю. А так… не следовало мне тебе помогать.
— Но ты помог.
Отвечать я не стал. Не хотелось продолжать обсуждение допущенного прокола.
— Скажи мне, как ты узнал, что квартира будет пуста?
Он просиял, словно я наконец-то задал ему легкий вопрос.
— Катрина работала в окрестностях Орлеана, с понедельника по четверг. В пятницу приезжала в Париж, оставалась на уик-энд.
— Чем она занималась?
— Не знаю. Она не говорила.
Я оглядел комнату. Будильник на полу около моих ног показывал почти три утра. Я чувствовал, что могу узнать что-то еще, только не знал, какие нужно задать вопросы. Но уже не сомневался, что Бруно понятия не имел о тайнике в картине. Когда Катрина сказала ему, что картина стоит больших денег, он подумал, что речь о ее художественной ценности, а не о содержимом конверта, спрятанного за холстом. Вот почему он тут же отнес картину в галерею на улице Кенкампуа.
Я, правда, подумал, а не рассказать ли ему о чертежах, чтобы посмотреть, вдруг он что-то о них знает, но отказался от этой мысли. Если Катрина ничего не говорила ему даже о своей профессии, то едва ли поделилась своими секретами. И, кроме того, я по-прежнему считал, что не стоит говорить ему лишнего.
— Отпустишь меня? — спросил Бруно, прервав мои мысли звоном наручников.
Я посмотрел на него.
— Поглядим. Где деньги?
— Деньги? — Он моргнул.
— Две тысячи евро, которые ты получил за картину. Где они?
Бруно побледнел.
— Они мне нужны.
— Я их забираю, Бруно. Собственно, я понимаю, что тебе они нужны. Но дело в том, что на днях мне может понадобиться твоя помощь и, я думаю, тебе нужна какая-то мотивация. Поэтому твои деньги побудут у меня, а если ты мне поможешь, я тебе их верну.
— Нет. — В голосе Бруно послышался ужас.
— Другого не дано. Или ты говоришь мне, где деньги, и я экономлю время, или я буду их искать, пока не найду. Но без денег я не уйду.
— У меня их нет.
— Ты лжешь.
— Это правда.
Я вздохнул, поднялся со стула. Сейфа в квартире определенно не было. Взгляд упал на груду одежды, лежащей на полу. Я направился к ней, начал ощупывать карманы. Нашел деньги в третьей паре брюк. Вытащил, показал Бруно.
— Сюрприз.
Он закрыл глаза, покачал головой, скорбя о свалившейся на него беде. Я сунул деньги в свой карман, цокнул языком.
— А теперь я стою перед дилеммой, Бруно. Я хочу освободить тебя от наручников, действительно хочу, но разве я могу тебе доверять? А вдруг ты попытаешься отнять у меня деньги? — Я почесал затылок. — С другой стороны, мне может понадобиться твоя помощь, а какой от тебя прок, если ты прикован к этой кровати? Вот я и думаю, как же мне поступить?
Бруно не ответил. Наверное, понимал, что незачем ему раскрывать рот. Решение оставалось за мной, и зависело оно от степени сострадания, которое я испытывал к нему. Должен заметить, из-за трупа в моей квартире проблемы других людей я принимал не столь близко к сердцу, как обычно.
— Давай так. Я освобожу одну твою руку и посмотрю на твое поведение. Если будешь держаться руками за спинку, доверия к тебе прибавится.
Я встретился с Бруно взглядом и не отвел глаз, дабы он понял, что говорю я серьезно. И когда почувствовал, что сюрпризов не будет, достал из кармана ключи от наручников, подошел к краю кровати. Убедился, что ноги его расслаблены, то есть пинка я не получу, я вставил ключ в наручник, обжимавший запястье правой руки.
— Не шевелись, — предупредил я Бруно.
Он вцепился в спинку кровати, словно пытался доказать, что я могу ему доверять. Я осторожно повернул ключ. Наручник раскрылся, сполз по руке Бруно. Я отступил от кровати, оглядел его.
— Очень хорошо. Я доволен. Теперь плохие новости.
На глазах Бруно я убрал ключи в карман, достал очешник, вынул из него самый маленький гребешок.
— Ты помнишь, что это такое и для чего нужно? Так вот, если ты сосредоточишься и проявишь терпение, то без труда сможешь открыть второй наручник. Но помни квартиру Катрины. Если будешь спешить, чтобы броситься следом за мной, ничего у тебя не получится. Я не собираюсь оставлять тебе ключи, потому что не хочу, чтобы ты легко выкрутился, а вот гребешок могу оставить — при условии, что до моего ухода ты будешь держаться правой рукой за спинку кровати. Согласен?
Бруно молча смотрел на меня, в глазах полыхала ярость. Пальцы правой руки сжимались и разжимались, костяшки побелели.
— Слушай, расслабься, — предложил я ему. — Все у тебя получится. Только не урони гребешок. И завтра ты должен выйти на работу, как положено. Я с тобой свяжусь, и ты, хотя и не сразу, получишь свои деньги. Договорились?
Я шагнул к кровати, следя за каждым движением Бруно, положил гребешок ему на грудь.
— Теперь я ухожу. И… выше голову, протеже. Считай это бесплатным уроком.
ГЛАВА 17
Следующим моим шагом стала полнейшая авантюра, хотя у меня не было никакой уверенности, что удастся выйти сухим из воды.
Позвольте вам сказать, у меня довольно любопытные взаимоотношения с неопределенностью. Моя писательская ипостась с ней борется. Мне нравится перемещать моих персонажей по эпизодам, которые я для них сочиняю, чтобы они говорили именно то, что должны, по моему разумению, сказать, а свои действия полностью подчиняли моим желаниям. Бывает, они удивляют меня, и, если такое случается, книге от этого только польза. Эпизод начинает развиваться в новом направлении, его динамичность нарастает. Но мне все равно необходим некий каркас: кого убьют, кто убийца, каким образом Фолксу удастся уйти с женщиной и добычей. С мелкими неопределенностями я могу справиться, иной раз персонажи могут позволить себе кое-какие вольности, но сам каркас не должен меняться.
С моей воровской ипостасью все с точностью до наоборот. Да, я тщательно готовлюсь к каждому взлому, но никогда не знаю наверняка, что меня ждет по другую сторону двери, которую я собираюсь открыть. И — признаваться так признаваться! — мне это нравится. Действительно, какой смысл нарушать какие-либо правила… ладно, законы, если при этом не начинает бурлить кровь? Среди лучших моментов моей жизни некоторые имели место быть в домах других людей, если я находил то, чего никак не ожидал найти. Поверьте мне, это удивительное чувство, сунуть руку на полку с носками и обнаружить мешочек с драгоценностями. Это светлая сторона, а темная состоит в том, что общей схемы нет и быть не может. План у меня обычно есть, иногда очень детализированный, но не я командую парадом. Случиться может что угодно. Я могу столкнуться с бывшим боксером-профессионалом, который оборудовал в подвале камеру пыток. Или с женщиной, вооруженной баллончиком с перечным газом, в мобильнике которой среди номеров быстрого набора есть и телефон ассоциации соседской взаимопомощи. Я не могу контролировать исход дела, на которое иду, а неопределенность в реальной жизни не только приводит к выбросу в кровь адреналина, но и чревата длительным сроком тюремного заключения.
А если принять во внимание фактор мертвой женщины, причем мертвой женщины, разлагающейся в моей квартире, то риск, конечно же, возрастает. И тем не менее, уже под утро, в начале пятого, я решил еще раз влезть в квартиру покойницы, хотя не знал, нашла ли полиция тело. А если нашла, кто мог гарантировать, что меня не ждала засада?
До дома Катрины полиция вроде бы не добралась. У подъезда не стояли патрульные машины. Детективы в штатском не допрашивали ночного консьержа. В окнах квартиры свет не горел. Портьеры так и не сдвинули.
От меня не укрылась абсурдность ситуации: я в третий раз собираюсь влезть в квартиру Катрины Ам. А как звучит аксиома преступного мира? Никогда не возвращаться на место преступления, так? Что ж, думаю, автор этого дельного совета наверняка и представить себе не мог, что найдется чрезвычайно тупой взломщик, который проигнорирует его наставления не один раз, а дважды.
Но не все было так плохо: номер, который я снял в соседнем отеле, по счастливому стечению обстоятельств оставался за мной до полудня. Входная дверь была заперта, и на ней висела табличка на французском и английском: гостям отеля, вернувшимся после полуночи, предлагалось нажать на кнопку звонка, — но я не видел необходимости кого-либо будить, если мог без этого обойтись. И уж конечно, не хотел привлекать к себе внимания за несколько часов до того, как в соседнем доме могли появиться следователи.
Прижавшись лицом к стеклу, я с обеих сторон прикрыл глаза руками, чтобы отсечь уличный свет. Вестибюль вроде бы пустовал. Ничего в нем не изменилось и несколько минут спустя, когда я пересекал его, направляясь к лестнице, с латексными перчатками на руках и с отмычкой и микроотверткой в кармане пиджака. По пути зашел за регистрационную стойку, снял с гвоздика ключ от моего номера, чтобы на обратном пути меня не приняли за постороннего, и, добравшись до лестницы, пошел по ней. Если бы кто меня спросил, сказал бы, что нашел дверь незапертой, и она открылась при повороте ручки, но я сомневался, что возникнет такая необходимость. В отеле стояла такая тишина, что можно было бы услышать даже падение на пол булавки.