Боцман
Положенное время прокапало на душу, заключённую во временно недееспособное тело, и душа слилась с телом… Мур открыла глаза и проморгалась, взгляд её сфокусировался на мне, естественно, мой вид породил в её голове вопросы…
– Что со мной случилось?
– Ты проснулась, – объяснил я Мур её нынешнее положение.
– Какой страшный был сон, хорошо, что ты меня разбудил… а, кстати, как ты меня нашёл, братишка? – она первый раз так меня назвала.
– Просто очень хотел тебя увидеть. Как ты себя чувствуешь?
– В голове как-то пусто…
– Это свобода, Мур, это свобода. Раньше ты ходила под красными звёздами, а ведь ещё древние мудрецы утверждали, что чересчур много звезд вокруг кружит голову и подавляет волю. Вот вас и обнесли высоким звездатым забором. А гуру через свой обруч внушал вам исподволь свои идейки, которые вы принимали за свои или ещё хуже – за истину.
– Неужели это правда?
– Сама решай, воспоминания у тебя остались, да и умом ты, лысая красавица, не обижена, – тут она встрепенулась.
– Я что, лысая?!! – завопила сеструха. Она мне не поверила, но когда глянула на себя в озерцо – раздались такие добрые слова в адрес эспэпэшников, что я понял: сестрёнка навсегда соскочила с иглы "правильной" веры.
– И как я могла дойти до жизни такой?! – эмоционально вопрошала Мур, покрыв свой позор моим носовым платком. Он был чистый и в горошек – я ношу платки чисто для форсу и люблю яркие расцветки, этот был розовый в зелёные крапинки.
– Тут два варианта: либо тяжелая наследственность, либо плохое воспитание.
– Боцман, я так тебя люблю! – она обняла меня и чуть не задушила.
– Я нужен тебе мёртвый?
– Нет.
– Тогда сбавь обороты, я не умею дышать не через шею.
– А я могу ушами шевелить, – она, действительно, пошевелила ушами, у неё прелестные ушки и волосы не мешали мне ими любоваться.
– Ты у нас всегда отличалась оригинальными талантами.
– Ой, море! – воскликнула Умеющая Шевелить Ушами и помчалась мочить ножки. Ей лижут пятки языки моря (ударение в слове «моря» на последнюю букву алфавита).
Пока она резвилась и плескалась, а также брызгалась и ныряла, я звал своих друзей.
– Колюшка! Колюшка! Колюшка! – через рупор из ладоней орал в водяные просторы я.
– Ты кого это кличешь?
– Моих водных ползунков.
– Медуз что ли?
– Сама ты рак-отшельник. Вот они! – я ткнул пальцем в "вот-оних".
– Дельфины! – захлопала в ладоши Мур. – Я их очень люблю.
– Кто ж их не любит.
– Попадаются, – я не стал разрабатывать тему, меня не интересуют всякие ущербные существа и места их кучкования.
Приплыл Колюшка и стал играть с Мур, но не забыл сперва поздороваться со мной – обдал водой, ударив хвостом. Теперь на плотике мы рассекали вдвоем. Под нами стремительно проносились дельфины и один голубой силуэт реял в вышине. Хорошо!
Шут
Так уж получилось, что путь моих воспоминаний пролегал мимо поверженного гуру. Он как раз отряхнулся и поднялся. Я хотел перекинуться с ним парой слов, как-никак не каждый день выдается возможность поговорить с человеком, который возводил карточный домик своего видения мира, контролируя каждую карту, а тот вдруг возьми да рухни в самый неподходящий момент. Вот в такие миги просветления у человека в голове много новых клапанов открывается, и чудная музыка звучит сама собой. Но поговорить не удалось. Стрела просвистела рядом со мной и воткнулась в затылок моего несостоявшегося собеседника. Чпок! И бездыханное тело гуру упало. Я рассмотрел убившую его стрелу внимательно: оперение знатное – из перьев ястреба-альбиноса. Также внимательно убийцу исследовать не получилось: верти головой, не верти – все равно никого в радиусе ста шагов не заметишь, как и далее. И выстрел мастерский и уход с места не менее профессиональный. Меня стрелок также легко мог порешить. В возможность того, что у него (или у неё) не было второй стрелы, я не верил. Не просто не верил, ещё и чувствовал интуицией, ещё и логикой добился того же ответа: ну зачем последней стрелой гробить гуру, когда рядом стоит сволочь и ренегат в яркой одежде – это же идеальная цель – а зачем пулять в просто цель, когда рядом идеальная…
А ещё я вспомнил домик улитки… очень много лет назад, когда я ещё копил красивые вещи в своем багаже, я нашёл удивительную ракушку. Она не только хранила в себе звук прибоя, но ещё и светилась в темноте и холодила в жару и согревала в холод и сохраняла в себе любой наговоренный секрет (отдавая его эхом лишь тому, кому он предназначался). Короче была чудесной. Один коллекционер давал за нею умопомрачительную сумму и обещал свою душу. Но я не продал улиточный домик. Я был слишком горд собой – надо же я нашёл чудо! Да это было ещё до того, как я потерялся со своей гордостью в игре прятки. Много позже на мою ладонь упал ползунок. Ему было плохо без домика и я, скрипя душой и разрываясь сердцем, совершённо безвозмездно презентовал ему ракушку. Лишился чуда. Но оживил ползунка, который совсем не являлся моим братом (или другом, или любовью). А мой багаж стал легче – я понял это. Не сразу, но понял. С тех пор я только дарю и никогда не принимаю подарков, не отмечаю свой день рождения, но принимаю приглашенья и прихожу на чужие вареньевые дни. Глупо, конечно, столько тортиков я не слопал, столько свечек не затушил – скучный я шут.
Королева
Снова проникаю в не мой мир, он такой серый, обычный, люди просто живут, серый город, серая река, меня привлёк шпиль, такой высокий и золотой, на самой верхушке ангел держал крест или крест помогал держаться ангелу, я плохо понимаю символы… он указывал пальцем вверх или на крест… а я увидела… о нет! Я летела быстрее звука выстрела, быстрее света, быстрее мысли, но я опоздала… страшный человек четыре раза стрелял в голову девушки… я ничего не могла с этим сделать! Я хотела проснуться, но я выдержала пытку до конца… злодей пил и пилил, пил и пилил, а потом ходил к речке выбрасывать части тела своей любимой, любящей? Я никогда не узнаю, но я точно знаю, что нельзя любить и убивать! В очередной свой вынос останков тела тёмный человек упал с рюкзаком в канал – и его задержали. Чашу скорби я испила до конца и морщина прорезала мой лоб. Мой настоящий лоб. Я это знаю, даже во сне законопаченная на веки вечные… нет, я выберусь! Век яви не видать!
Боцман
Мы устроили привал на симпатичной полянке, пожевали собранную по пути землянику и напились из ручья. А потом меня что-то кольнуло в шею и я очень захотел спать… Проснувшись от липкого сна, я не обнаружил рядом с собой Мур. Только следы копыт, размером со среднюю (не жадюгскую) чашку указывали на причину пропажи моей сестренки: её угнали в рабство черти. Я посмотрел на небо, по нему плыли облака, на них не было никаких знаков, которые мне могли бы помочь в беде. Но я на небо за это не сердился. Сам виноват. Единственное что я мог сделать – пойти к людям, авось они знают, куда гонят рабов из этой местности. Сейчас бы песню спеть… нет, лучше змея запустить. Но придётся с этим пока обождать, до лучших времен, а пока… пока королева спит…
В сумрачном и безнадёжном состоянии я вышел на деревенскую площадь, на неё толпился народ… все чего-то ждут… посередине виднелся наспех сколоченный эшафот, от которого ещё пахло свежей сосной. Не надо ходить к гадалке и мучить её смотрением в прозрачный шар или раскладыванием карт, чтобы понять – кого-то сегодня порешат. И точно – вышел местный голова, достал свиток и стал читать приговор человеку в защитного цвета комбинезоне. Приговорённого держал в своих огромных лапищах палач за два метра ростом, наверное, он в детстве очень сильно страдал комплексом неполноценности вот и вымахал таким огромным и выбрал из множества профессий самую брутальную. Виновен парень был в изнасиловании местной девушки. Жертва с родственниками стоит тут же, её жалко. Толпа одобрительно загудела: "Так ему и надо!", "Чтоб другим неповадно было!", "Распоясались, черти пятнистые!" и так далее с повышением градуса ненависти. И приговор бы привели в исполнение без лишних проволочек… солдатика уже на табуреточку поставили, но не для чтения стихов Деду морозу, отнюдь, нет, петельку веревочную ему на шейку надели… какие уж тут стихи… одна проза… но тут толпа недовольно заколыхалась, давая кому-то дорогу, кому-то очень влиятельному. Это я вычислил по тому, что с его пути поспешили убраться даже состоятельные селяне в богатых одеждах, которые занимали привилегированные места вблизи эшафота.
К помосту вышел мужчина с колтуном на голове, в рваном рубище, под которым не было видно ни рубашки, ни жилетки, ни галстука, а вот брюки имели место быть, правда, находились они в ещё худшем состоянии, чем короткое (уж слишком оно было изорвано) рубище; единственной нормальной частью его гардероба были отменные замшевые сапоги в идеальном состоянии, к ним, казалось, не прилипала дорожная пыль и грязь. Человек этот смачно высморкался, обвел косыми глазами толпу зевак, эшафот, приговорённого к смерти, палача, пронзил взглядом меня (когда его налитые кровью глаза в своём ознакомительном пробеге наткнулись на мои) и молвил:
– Здравствуйте, здравствуйте, здравствуйте! Сегодня, наверное, какой-то праздник – все здесь собрались, оделить в свою лучшую одежду, намалевали свои личика, преимущественно дамы, хотя и мужчины побрились особенно тщательно… вижу, вижу. Но я смотрел календарь – праздника-то официального нет. Ага, понимаю, сегодня публичная казнь – зрелище полезное во всех отношениях и пропустить его никто из вас не соблаговолил. Даже гость из королевства Зелёных холмов здесь присутствует, – он указал на меня (я на время стал центром внимания толпы). – Добропорядочные граждане тоже здесь, – он "подчеркнул" пальцем сельскую элиту. – У вас, наверняка, высокая гражданская позиция, вы не сомневаетесь в справедливости своего правосудия. Только почему-то до сих пор никто из вас не научился летать – но это слишком строгое требование для порядочного и разумного гражданина… И голова наша тут, с женой пришёл, это добавит рейтинга в твою копилку, – на голову он пальцем не указывал, все и так знали, кто у них голова. – А юродивому сообщить забыли. Это понятно. Но я не гордый, пришёл и без приглашения. Да, я плохо пахну, да, мой вид шокирует – но придется потерпеть, может быть, я вам ещё пригожусь.