79 его терпеть не мог, то теперь Бэкингем стал его задушевным другом. Поэтому неудивительно, что милорд Карнэл хотел бы побыстрее возвратиться в Уайтхолл80.
– Так пусть едет, – сказал я. – Корабль, что привез его, все еще здесь.
– Да, его корабль все еще здесь, – согласился мастер Пори. – Пройдет еще несколько недель, и к нам вновь прибудет «Счастливое возвращение» и привезет распоряжения Компании. Скажите, капитан Перси, у вас есть какие-либо сомнения относительно их содержания?
– Никаких.
– Тогда его милости нужно просто запастись терпением и дождаться прибытия «Счастливого возвращения». Наверняка он так и поступит.
– Наверняка, – ответил я.
К этому времени мы уже подошли к двери дома мастера Пори.
– Желаю вам удачи в переговорах с паспахегами! – сказал он, громко зевнув. – А я пойду спать. Кстати, вам когда-нибудь снятся сны, капитан Перси? Мне нет – у меня слишком чистая совесть. Но если бы мне снились сны, то нынче это непременно был бы сон про итальянского доктора.
Его пунцовая физиономия и блестящие глазки исчезли за дверью. Я быстро зашагал дальше, к дому пастора. Свет утра был еще слаб, и дом с садом окутывала пелена тумана. Внутри все спали. По мокрым серым тропинкам я добрался до конюшни и разбудил Дикона.
– Быстро оседлай мне Черного Ламораля, – приказал я ему. – Среди паспахегов началось волнение, и мы с мастером Ролфом едем, чтобы уладить дело.
– А я с вами? – спросил он.
Я покачал головой:
– У нас уже есть двенадцать человек. Больше не надо.
Он занялся конем, а я вошел в дом. В прихожей негритянка Анджела посыпала пол свежесрезанным тростником, и я спросил ее, проснулась ли уже ее хозяйка.
На своей смеси английского с испанским она тихо ответила, что нет. Я прошел в свою комнату и вооружился, потом взбежал по лестнице на второй этаж, где в удобных покоях, среди роскоши, которую так презирала его душа, обитал мастер Джереми Спэрроу. Однако в спальне его не оказалось. У основания лестницы меня уже поджидала тетушка Аллен.
– Пастор ушел час назад, сэр, – объявила она. – В Арчерз-Хоуп кто-то помирает от лихорадки, вот и прислали лодку за его преподобием. До обеда ему не воротиться.
Я торопливо прошел мимо нее и вбежал в конюшню. Черный Ламораль был уже оседлан. Дикон подержал мне стремя.
– Удачи вам, сэр! Покажите этому сброду! Жаль, что я не еду с вами.
Он сказал это хмуро и с легкой завистью. Я знал, что он любит риск не меньше моего, и внезапное воспоминание о былых опасностях, пережитых вместе, принесло нам ощущение такой близости друг к другу, какого ни он, ни я не испытывали уже много дней.
– Я не беру тебя с собою, – объяснил я, – потому что ты нужен мне здесь. Мастера Спэрроу вызвали к умирающему, и его не будет еще несколько часов. Что до меня, то один Бог знает, как долго мне придется задержаться. До моего возвращения охраняй дом и сад. Ты знаешь, что я имею в виду. Не позволяй никому докучать твоей хозяйке.
– Конечно, сэр.
– И вот еще что. Вчера я обещал отвести ее в лес на той стороне перешейка. Так вот, когда она проснется, скажи ей от моего имени, что мне жаль лишать ее удовольствия, но теперь она не сможет погулять в лесу, даже если бы я сопровождал ее сам.
– Но ведь паспахегов тут нет, – буркнул Дикон.
– Кроме паспахегов у меня есть и другие враги, – резко ответил я. – Делай, что я велю, и избавь меня от своих замечаний. Скажи ей, что у меня есть веские причины просить ее не выходить из дома до моего возвращения. Как бы то ни было, она ни в коем случае не должна покидать пределов сада.
Я подобрал поводья, и Дикон отошел в сторону. Проехав несколько шагов по мокрой от росы траве, я повернулся в седле и сказал:
– Я полагаюсь на тебя, Дикон.
Его загорелое лицо залилось краской. Он поднял руку и, как в старые времена, отдал мне честь.
– Я так и понял, мой капитан, – ответил он, и я уехал успокоенный.
Глава XIII, в которой «Санта-Тереса» перемещается вниз по течению
Через час мы с Ролфом подъехали к блокгаузу81, построенному в лесу на полпути между плантациями белых жителей поселка Паспахег и индейской деревней. Гарнизон там оказался порядочный, лазутчики уже были высланы, и никто не придавал особого значения тому, что деревня паспахегов бурлит и воины раскрасили себя черной краской.
В блокгаузе был и Чанко-христианин. Я подозвал его, и по мере того как мы слушали его рассказ, тревога наша возрастала.
– Тридцать воинов! – воскликнул я, когда он кончил. – И они раскрасились не только черной краской, но и желтой, а щеки выкрасили в красный цвет: стало быть, намерены сражаться насмерть. А сейчас перед походом они танцуют танец войны! Чтобы умиротворить это осиное гнездо, надо отправляться немедля. Господа защитники блокгауза, в нашем отряде всего двенадцать человек, и, вполне возможно, паспахеги заставят нас отступить. В этом случае мы будем драться здесь. Поэтому смотрите в оба и будьте готовы выслать людей нам на подмогу. Пошли, ребята!
– Постойте, капитан Перси, – остановил меня Ролф. – Скажи, Чанко, а где император?
– Пять дней назад он был с жрецами в Уттамуссаке, – ответил индеец. – Вчера, когда солнце стояло высоко в небе, он был в хижине вождя племени чикахо-мини. Он все еще пирует там. Чикахомини и паухатаны зарыли топор войны.
– Жаль, – заметил я, – пока они снимали скальпы друг с друга, я мог меньше беспокоиться за свой собственный.
– На мой взгляд, лучше всего сразу ехать к Опечанканоу, – сказал Ролф.
– Поскольку до него всего три мили, я согласен, – ответил я.
Мы оставили прогалину, на которой был построен блокгауз, и углубились в лес. В девственных виргинских лесах деревья стоят довольно далеко друг от друга и только сверху сплетены вместе вездесущими лианами. Подлеска было немного, и мы могли двигаться быстро, Ролф и я ехали впереди. К этому времени лучи солнца уже проникали сквозь древесные кроны, и туман на глазах рассеивался. Лес вокруг нас и над нами и под копытами наших лошадей, ступавших по подстилке из палых листьев, был желт, как золото, и красен, как кровь.
– Послушай, Ролф, – сказал я, прервав наше долгое молчание, – ты веришь тому, что индейцы рассказывают об Опечанканоу?
– О чем ты? О том, что он не был родным братом Паухатана, а только его побратимом?
– Нет, о другом. О том, что много-много лет назад он пришел в Виргинию из какой-то далекой земли на юго-западе?
– Не знаю, – задумчиво ответил он. – Он и похож и не похож на тех, кем управляет. Его глаза говорят о недюжинном уме, а черты лица благороднее, чем у здешних индейцев…
– Зато сердце чернее, – сказал я. – Он странный и очень хитрый дикарь.
– Согласен: странный и хитрый, – ответил Ролф. – Хотя, в отличие от тебя, я не верю, что его расположение к нам – всего лишь маска.
– Верь или не верь, но это так. Это темное, холодное, неподвижное лицо – маска. Изумление при виде лошадей, кольчуг, мушкетов и голубого бисера – тоже маска. Я уверен, что в один прекрасный день он ее сбросит. А вот и деревня.
До разговора с Чанко-христианином мы собирались в деревню паспахегов, а не чикахомини, а, выехав из блокгауза, скакали довольно быстро. Тем не менее оказалось, что нас уже ждут – на окраине деревни мы были с обычными дикарскими церемониями встречены вождем и главными воинами племени. Оставалось только вспомнить наш давний вывод о том, что новости индейцам передают речные рыбы и быстрокрылые птицы.
Встреча была устроена по всем правилам: нам поднесли дары, состоящие из оленины, рыбы, лепешек из каштановой муки, тыквенных бутылей с хмельным индейским пивом, заставили полюбоваться на дикарскую пляску, исполненную дюжиной молодых воинов, и оглушили невообразимым адским шумом. Затем, по нашей просьбе, нас отвели в деревню, к хижине, стоящей в ее центре. Вокруг хижины толпились воины самого Опечанканоу из Уттамуссака, Орапакса и Веровокомоко, отобранные императором за силу и хитрость, а на траве под кроваво-красным камедным деревом сидели императорские жены, накрашенные, покрытые татуировкой, в длинных ожерельях из жемчуга и медных бусин. За женами толпились женщины и дети чикахомини, а вокруг высокой стеной стоял багряный лес.
Циновка, закрывавшая вход в хижину, приподнялась, и нам навстречу с приветственным жестом вышел молодой индеец. Это был Нантокуас, брат леди Ребекки и единственный индеец (не считая, конечно, его покойной сестры), который всегда был мне по душе. Разумеется, он был дикарь, но он был храбр, благороден, учтив и правдив, как настоящий христианский рыцарь.
Ролф спрыгнул с коня и, подойдя к молодому вождю, обнял его. Нантокуас часто и подолгу гостил у сестры и ее мужа в те счастливые дни в их доме в Барине, когда они еще не отправились в свое злополучное путешествие в Англию, из которого ей не суждено было вернуться. Ролф любил его и в память о жене, и потому, что его нельзя было не полюбить.
– А я думал, что ты в Ораиаксе, Нантокуас! – воскликнул он.
– Я был там, брат мой, – ответил индеец приятным низким голосом, так похожим на голос его сестры. – Но Опечанканоу пожелал отправиться в Уттамуссак, к нашему святилищу и могилам прежних верховных вождей. Я теперь командую многими его воинами, и мне пришлось пойти с ним. Сейчас Опечанканоу в этой хижине. Он просит моего брата и капитана Перси войти.
Нантокуас приподнял циновку и вошел вслед за нами. Мы прошли по традиционному извилистому проходу, приподняв еще с полдюжины висящих циновок, и наконец добрались до центрального помещения, где нас ожидал человек, которого мы искали.
Он сидел у небольшого очага, где горел красный огонь, почти не освещавший комнату, погруженную в полумрак. Отблески пламени падали то на перья, воткнутые в завязанную узлом прядь волос, оставленную на его бритой голове, то на нож и томагавк, засунутые за сплетенный из ковыля пояс, то на плащ из меха выдры, свисающий с его плеча и закрывающий колени. Никто не знал, сколько ему лет. Говорили, что он старше Паухатана, а Паухатан, когда умер, был уже очень стар. Однако Опечанканоу выглядел как мужчина в расцвете лет: тело у него было сильное, кожа гладкая, глаза молодо блестели. Когда он поднялся, чтобы приветствовать нас, и Нантокуас встал рядом с ним, могло показаться, что он старше своего племянника самое большее на двадцать лет.