– Есть другой путь – принять смерть не от людей, а от Бога. Посмотрите, и вы увидите сами.
Я посмотрел туда, куда смотрел он, и увидал, как близко мы подошли к полосе белой пены над рифом – этому знаку притаившейся под водой смертельной опасности. Взгляд пирата, стоявшего у руля, был прикован к тому же месту. Губы его сжались, брови сдвинулись, он весь сосредоточился на одном – благополучно провести корабль мимо подводных скал… Далекий гром прибоя, крики кружащей в вышине чайки, сверкающий пустынный берег, безоблачное небо, синий океан и глубоко-глубоко внизу – белый песок, где можно крепко уснуть вместе с другими почившими храбрецами, давно утонувшими, давно истлевшими. «И станет плоть его песком, кораллом кости станут»115. Толпа пиратов взорвалась воплями ярости и голубым пламенем обнаженной стали. У самого моего уха просвистела пуля.
– Не стреляй! – заорал стрелку один из могильщиков. – Надо взять их живыми и посадить в трюм, чтобы потом, на досуге, казнить медленной смертью. А женщину никому не трогать, пока не бросим жребий и не установим очередь!
Могильщик и Испанец бросились вперед, остальные последовали за ними. Я обернулся, кивнул Спэрроу и, снова повернувшись лицом к нападавшим, крикнул:
– Тогда получайте, и да помилует Господь ваши души!
Пока я произносил эти слова, пастор кинулся на рулевого, одним ударом кулака повалил его на палубу и сам схватил рулевое колесо. Пираты и вздохнуть не успели, как он повернул руль вправо до отказа и направил корабль прямо на риф.
Ужасающий вопль взметнулся с палубы злодейского корабля и полетел к глухим небесам – ему вдогонку тотчас раздались радостные крики с английского барка. Толпа пиратов, охваченная ужасом, яростью и смятением, распалась. Одни принялись как безумные бегать взад и вперед, изрыгая проклятия и истошно вопя; другие попрыгали за борт. Несколько человек под водительством Испанца и могильщика ринулись по трапу на полуют, чтобы разделаться с нами.
Испанца я сбросил вниз, и он кубарем скатился обратно на шкафут. Могильщик пронесся мимо меня и, напав на Пэрдайса, пронзил его пикой, потом кинулся к рулю, но тут же упал, заколотый Диконом.
Корабль с треском наскочил на риф. Я обнял жену одной рукой, а второй прикрыл ей глаза. И пока я глядел на нее и только на нее, забыв о гвалте, в котором слились воедино крики ужаса, хлопанье парусов, шум хлынувшей в пробоину воды, хруст ломающегося дерева, Испанец как кошка вскарабкался на полуют, вознесшийся над уходящим в воду носом, и в упор разрядил в меня свой пистолет.
Глава XXV, в которой милорд Карнэл берет реванш
…Я скакал на Черном Ламорале во главе безнадежной атаки. За мною с грохотом и лязгом мчался мой старый отряд. Врагов перед нами было видимо-невидимо, их полчища покрывали всю землю. Черный Ламораль упал, и по моему телу прошли подковы всех до единой солдатских лошадей. Какое-то время я лежал мертвый, потом ожил – теперь я гулял в зеленом весеннем лесу с дочерью лесника. Над нашими головами простирались раскидистые ветви дубов, укрывая от солнца молодые папоротники и лесные цветы, на нас без страха глядели олени. Прогалины были сплошь усыпаны бледно-желтыми звездами: казалось, здесь разом расцвели все первоцветы Англии. Я собрал букет для своей милой, протянул его ей, но передо мною была уже не дочь лесника, а гордая леди, наследница злата и земель, родственница короля. Она отказалась принять цветы от бедного дворянина и только покачала головой и звонко рассмеялась, а потом исчезла, растворясь в водопаде, который низвергался в гладкое море с цветущего розового холма. Затем снова навалилась тьма, а когда она рассеялась, я оказался в плену у индейцев чикахомини. Я был привязан к пыточному столбу, и моя рука и плечо были объяты пламенем. Ко мне приблизился Опечанканоу, темнолицый, непроницаемый, и впился в меня своими горящими глазами. Потом жгучая боль ушла, и я снова умер. Я лежал в могиле и слушал, как надо мною мощно и торжественно шумит лес… Прошла целая вечность, прежде чем я осознал, что темнота вокруг меня – это темнота судового трюма, и слышу я не шелест леса, а журчание забортной воды. Я поднял руку и нащупал не стенку могилы, а доски корабельной обшивки. Я попытался вытянуть вторую руку, но тотчас со стоном уронил ее. Какой-то человек склонился надо мною и поднес к моим губам кувшин с водой. Я напился и окончательно пришел в себя.
– Дикон! – позвал я.
– Я не Дикон, – ответил человек, ставя кувшин на пол. – Я Джереми Спэрроу. Слава богу, что вы наконец пришли в сознание!
Я еще немного полежал молча, слушая плеск воды, потом спросил:
– Где мы?
– В трюме «Джорджа», – ответил священник. – Наш корабль зарылся носом в воду и быстро пошел ко дну, так что почти все утонули. Но когда матросы на «Джордже» увидели на корме женщину, они спустили шлюпку и сняли всех, кто там был.
В трюме было слишком мало света, чтобы увидеть выражение его лица. Вместо вопроса я коснулся его руки.
– Не тревожьтесь, она жива, – сказал он. – Теперь она в полной безопасности. На борту есть несколько женщин благородного происхождения, они о ней позаботились.
Я поднял здоровую руку и вытер глаза.
– Вы еще слишком слабы, – мягко проговорил пастор. – Испанец прострелил вам плечо, да еще на руке у вас глубокая рваная рана от плеча до запястья. Вы были в беспамятстве три дня, с тех самых пор, как вас сюда принесли. Хирург перевязал ваши раны, и они заживают. Не пытайтесь говорить – я все расскажу вам сам. Дикона взяли в матросы – их тут не хватает, потому что многих скосила лихорадка или смыло за борт во время бури. Что еще? Четырех пиратов выловили из воды и на следующее утро повесили на нок-рее.
Говоря, он шевельнулся, и в тишине что-то звякнуло.
– Вы закованы в цепи! – воскликнул я.
– Только ноги, – отвечал он. – Милорд настаивал, чтобы мне заковали и руки, но вы в бреду просили пить, и из гуманности мне не стали надевать ручные оковы, чтобы я мог за вами ухаживать.
– Милорд настаивал, чтобы вас заковали, – медленно проговорил я. – Стало быть, на улице милорда нынче праздник?
– И еще какой: с музыкой и фейерверком! – ответил он с унылым смешком. – Похоже, половина здешних пассажиров лицезрела его при дворе. О господи, видели бы вы, как они его встретили, когда он взошел на борт: мужчины вытаращили глаза, женщины подняли визг! Теперь он тут главная персона: как же, он ведь лорд Карнэл, фаворит короля!
– А мы пираты.
– Вот именно, – весело подтвердил Спэрроу.
– А они знают, почему наш корабль наскочил на риф? – поинтересовался я.
– Навряд ли, разве что ваша супруга их просветила. Я не стал зря тратить слова – мне бы все равно не поверили. Готов поклясться, что милорд тоже не взял на себя этот труд. Он, изволите ли видеть, был бедным, беззащитным пленником, только и всего. Рассказ вашей жены ничего бы не изменил: все сочли бы, что ее обманули или околдовали.
– Да, такому рассказу и впрямь мудрено поверить, – угрюмо согласился я. – Ведь перед тем как наскочить на риф, мы открыли по этому кораблю огонь.
– Надеюсь, что подлецов, стрелявших из кулеврин, сожрали акулы! – с жаром воскликнул Спэрроу и тут же рассмеялся своей свирепости.
Я попытался собраться с мыслями.
– А что за люди плывут на корабле? – спросил я наконец.
– Не знаю, – ответил он. – Я пробыл на палубе лишь до тех пор, пока милорд беседовал в кают-компании с капитаном и еще одним джентльменом, которому здесь все подчиняются. Потом выживших пиратов вздернули, а нас с вами без всяких разбирательств отправили в трюм.
– Вам известно, где мы находимся?
– Сначала мы сутки простояли на якоре – видимо, команда чинила корабль, – а с тех пор непрерывно штормило. Думаю, мы все еще находимся у берегов Флориды. Вот и все, больше я ничего не знаю. А теперь усните – так вы быстрее восстановите силы. К тому же от бодрствования вам все равно не будет никакого проку. – И он вполголоса запел длинный псалом. Я уснул, потом проснулся, снова уснул и снова проснулся. На сей раз меня разбудил свет факела – его держал в руке матрос в перепачканной смолой одежде. Пользуясь этим освещением, какой-то тощий джентльмен с морщинистым лицом и маленькими черными глазками деловито осматривал мою раненую руку и плечо.
– Просто непостижимо, – проговорил он нараспев, – как часто раны, оставляемые без лечения, если не считать промывания и чистой повязки, благополучно затягиваются и заживают, надо полагать, из духа противоречия. Уверен, если бы мне позволили лечить этого пациента как положено, то есть прижечь его раны кипящим маслом и расплавленным свинцом и пустить ему кровь, то десять шансов против одного, что сейчас на свете было бы одним пиратом меньше.
И он выпрямился с самым оскорбленным видом.
– Значит, он поправляется? – спросил Спэрроу.
– О да. Рана на руке неопасна, хотя, несомненно, причиняет адскую боль. Что до раны в плече, то она, как ни странно, благополучно заживает, причем без всяких прижиганий или кровопусканий. Ничего не поделаешь, приятель, придется вас все-таки повесить. – И он посмотрел на меня своими круглыми глазками, похожими на блестящие черные бусинки.
– Наверное, у вас была потрясающая жизнь! – Тут в его голосе прозвучало сожаление. – Вот уж не думал, что когда-нибудь увижу живого главаря пиратов. Знаете, в детстве я часто мечтал о кораблях под черным флагом, о грудах золота, об абордажных схватках. Клянусь змеей Эскулапа, в глубине души мне куда больше хотелось бы быть таким вот разбойником (разумеется, непойманным), чем губернатором Виргинии!
С этими словами он собрал свои лекарские инструменты и сделал знак матросу с факелом, чтобы тот шел впереди, освещая дорогу. Прежде чем последовать за ним, он предупредил:
– Мне придется доложить, что вы быстро выздоравливаете.
– Да, конечно, – отвечал я. – Позвольте узнать, кого мне следует благодарить за столь выдающуюся доброту?