Помеха, которая преграждала мне дорогу, оказалась телом итальянского лекаря – он лежал ничком на полу. Лицо его было багрового цвета и страшно искажено, зубы оскалены в ужасной усмешке. В комнате стоял слабый необычный аромат – пожалуй, его нельзя было назвать неприятным. Я не нашел ничего странного в том, что змея, притаившаяся на моем пути, ушла в мир иной и никогда более не укусит. В последнее время у смерти было много работы: если она скосила цветок, который я любил, то с чего бы ей щадить существо, которое я сейчас отодвигал ногой, чтобы освободить себе путь?
Футах в десяти от двери располагалась большая ширма, скрывающая от посторонних взоров все, что находилось за ней. В комнате было очень тихо, только солнце светило в растворенное окно и дул пахнущий морем ветер. Я не позаботился о том, чтобы идти неслышно или закрыть за собою дверь, не лязгнув щеколдой, но ничей голос не упрекнул меня за вторжение. На минуту я испугался, что кроме мертвого итальянца в комнате никого нет, но потом зашел за ширму и увидел своего врага.
Он сидел, положив вытянутые руки на стол и опустив на них голову. Мои шаги не заставили его пошевелиться; освещенный солнцем, он был так же неподвижен, как и тело итальянца, лежащее на пороге. Чувствуя тупую ярость, я было подумал, что он, быть может, уже мертв, и торопливо подошел к столу. Он был жив: его пальцы медленно постукивали по листку бумаги, на котором лежала его рука. Он не осознавал, что я стою рядом: он прислушивался к иным шагам.
Листок бумаги был письмом, развернутым и сплошь исписанным крупными черными буквами. Мне бросились в глаза несколько не скрытых постукивающими белыми пальцами строк:
«Я же Вам говорил, что Вам лучше перерезать себе горло, чем отправиться в это безрассудное путешествие к берегам Виргинии. Теперь все пропало: и богатство, и почести, и королевская милость. Бэкингем сияет как солнце, а мы, поклонявшиеся иному светилу, пребываем в холодной тени. Уже выписан ордер на арест Черной Смерти. Смотрите, как бы не выписали ордер и на Вас, когда Вы наконец соизволите вернуться. И все же возвращайтесь ради всех демонов ада и разыграйте Вашу последнюю карту. Используйте Вашу проклятую красоту. Возвращайтесь, и пусть король снова увидит Ваше лицо…»
Остальная часть письма была скрыта под его ладонью.
Я протянул руку и коснулся его плеча. Он поднял голову и посмотрел на меня, как на мертвеца, вставшего из могилы.
Одна часть его лица была от виска до подбородка затянута черной тряпицей; щека, не поврежденная когтями пумы, впала и побледнела, губы скривились. Только его глаза, темные, красивые и злые, не изменились ничуть.
– Видно, мои могилы недостаточно глубоки, – промолвил он. – А она тоже стоит за вами, скрытая тенью?
На соседний стул был наброшен плащ из алого сукна. Я схватил его и расстелил на полу, затем вынул из ножен кинжал, который взял из арсенала в приемной губернатора.
– Бери свой кинжал, убийца, – крикнул я, – и становись рядом со мною на этот плащ.
– Ты жив или мертв? – проговорил он. – Я не стану биться с мертвецом.
Он так и не сдвинулся со своего кресла, и в голосе его была апатия, а в глазах – безучастие.
– У нас много времени, – вымолвил он. – Я тоже скоро присоединюсь к миру мертвых, к твоему миру, ты, изможденный, окровавленный призрак. Подожди меня, и я сражусь с тобой – одна тень против другой.
– Я не умер, – сказал я, – но она умерла. Вставай же, негодяй и убийца, не то я убью тебя, пока ты сидишь здесь с руками, обагренными ее кровью.
После этих слов он встал и вынул свой трехгранный кинжал из ножен. Я сбросил камзол, он последовал моему примеру, но руки его двигались медленно и вяло и с трудом расстегнули пуговицы. Я смотрел на него в изумлении, ибо не в его правилах было медлить, когда речь шла о дуэли.
Наконец он медленно и неуверенно встал в позицию на алом плаще. Я поднял левую руку, и он тоже, и мы сцепили наши пальцы в замок. В его пожатии не было силы; рука его была холодной и вялой.
– Ты готов? – вопросил я.
– Да, – отвечал он, и голос его был странен. – Но как мне сражаться, когда она стоит, прильнув к твоей груди… Я тоже любил тебя, Джослин… Джослин, убитая в лесу!
Я ударил его кинжалом, который держал в правой руке, и ранил в бок, но неглубоко. Он ответил ударом на удар, но его короткий трехгранный кинжал только оцарапал меня – настолько бессильной была державшая его рука. Я еще раз ударил, а он только разрезал воздух, потом его рука повисла, как будто отделанная драгоценными камнями рукоять была слишком тяжела для него.
Отпустив его левую руку, я отступил, сойдя с узкого алого поля нашего боя.
– Неужто у тебя не осталось сил? – вскричал я. – Я не могу убить тебя так!
Он стоял, глядя мимо меня, как будто видел что-то очень далекое. Из его ран сочилась кровь, но я так и не смог нанести смертельного удара.
– Делайте, что хотите, – пробормотал он. – Я словно связан по рукам и ногам, ибо смертельно болен.
Повернувшись, он, качаясь, возвратился к своему креслу и, упав в него, посидел так с минуту, полузакрыв глаза; потом вскинул голову и взглянул на меня с тенью своей прежней надменности, гордыни и презрения на изуродованном шрамами лице.
– Что же вы меня не убили, капитан? Давайте же, прямо в сердце! Так, как заколол бы вас я, если б вы сидели на моем месте, а я был бы на вашем.
– Я знаю, что так бы оно и было, – сказал я и, подойдя к окну, выкинул кинжал на безлюдную улицу; а потом посмотрел на дым за рекой и подумал: как странно, что еще светит солнце и в лесу поют птицы.
Когда я снова поворотился к комнате, он все еще сидел в своем в кресле, великолепный и трагический со своим изуродованным лицом и глазами, полными тяжкого горя.
– Я поклялся убить вас, – сказал я. – Несправедливо оставить вас в живых.
Он взглянул на меня, и его бескровные губы тронуло нечто отдаленно похожее на улыбку.
– Не беспокойтесь, Рэйф Перси, – вымолвил он. – Не пройдет и недели, как я буду мертв. Вы видели труп моего слуги, моего итальянского лекаря, лежащий на полу там, за ширмой? У него, у Никколо, которого люди прозвали Черной Смертью, было в запасе множество ядов – ядов сильных и быстрых, либо тайных и медленных. И день, и ночь, и земля, и солнечный свет – все стало мне ненавистно. Теперь мне предстоит адское пламя – посмотрим, заставит ли оно меня забыть… забыть лицо женщины. – Он говорил наполовину со мною, наполовину с самим собой. – Глаза у нее темные и большие, – продолжал он, – а под ними тени и следы слез. Она стоит здесь день и ночь и глядит на меня. Губы ее полуоткрыты, но она никогда не говорит со мною… Помню, она, бывало, сжимала одной рукой другую – вот так…
Я крикнул, чтобы он замолчал, и без сил прислонился к столу.
– Будь ты проклят! – крикнул я. – Ты ее убийца! Убийца!
Он поднял поникшую голову и посмотрел куда-то мимо меня с тою же странной, едва заметной улыбкой.
– Я знаю, – проговорил он с достоинством, которое по временам проглядывало в его манере. – Если хотите, вы можете сыграть роль палача и казнить меня. Но вряд ли в этом будет хоть какой-нибудь смысл. Я уже принял яд.
Комнату заполнял солнечный свет, и ветер с реки, и трубные крики лебедей, улетающих на север.
– «Джордж» уже готов к отплытию, – продолжил он, помолчав. – Завтра или послезавтра он отправится в Англию с вестями об этой резне136. Я поплыву на нем, и не пройдет и семи дней, как меня похоронят в море. Существует тайный, медленно действующий яд… Я не хочу умереть в краю, где я проиграл все, и не желаю умирать в Англии, где Бэкингем сможет увидеть мое лицо, вот почему я принял этот яд. Что до итальянца, который лежит там, на полу, то в Англии его ждали арест и казнь. Он предпочел более быстрый уход из жизни.
Он замолчал, и голова его склонилась на грудь.
– Если вы согласны с естественным ходом вещей, – продолжил он наконец, – то не могли бы вы сейчас уйти? Из меня нынче плохой собеседник.
Его рука продолжала медленно постукивать по письму, а взгляд был направлен куда-то за мою спину.
– Я все проиграл, – пробормотал он. – Не знаю, почему я так плохо провел эту партию. Ставка была высока – и у меня нет средств, чтобы отыграться.
Его голова опустилась на лежащую поперек стола руку. Что до меня, то я простоял рядом с минуту, стиснув зубы и сжав кулаки, а потом повернулся, вышел из комнаты, спустился по лестнице и вновь оказался на улице. Под окном в пыли лежал мой кинжал. Я подобрал его, вложил в ножны и пошел прочь.
На улице было очень тихо. Все окна и двери были закрыты и заперты на засовы; ни единая живая душа не побеспокоила меня ни словом, ни любопытствующим взглядом. Вопли дикарей, доносившиеся из леса, прекратились, и только пронизывающий ветер не стихал, принося со стоящей на реке «Надежды» звуки песни. Для матросов на ее палубах домом было море, а не наша гавань; и они могли с легкой душою петь, в то время как над домами поселенцев подымался дым, а на их порогах лежали тела убитых.
По тихой, освещенной ярким весенним солнцем улице я прошел к дому пастора. Деревья в саду стояли голые, цветы давно пожухли. Дверь не была заперта. Я зашел в дом, прошел в залу и широко растворил тяжелые ставни, потом остановился и огляделся вокруг. Ничто здесь не изменилось; все осталось, как в ту бурную ноябрьскую ночь, когда мы ушли отсюда. Возможно, мастер Бак редко бывал дома, или же он был слаб и ему не хватало сил что-либо поменять. Все выглядело так, словно мы покинули эту комнату всего час назад, разве что теперь в камине не горел огонь.
Я подошел к столу и увидел, что на нем лежат книги Джереми Спэрроу: стало быть, дом пастора опять какое-то время был его жилищем. Рядом с книгами лежал пакет, обвязанный шелковой лентой, запечатанный и адресованный мне. Быть может, губернатор вчера отдал его на хранение мастеру Баку – так ли это было, я не знаю до сих пор; во всяком случае, теперь пакет лежал передо мной. Я посмотрел на надпись «Отправлено с “Надеждой”» на обертке и вяло спросил себя: кому в Англии вздумалось писать мне; потом сломал печать и развязал шелковую ленту. Внутри обертки находилось письмо, начинающееся словами: «Джентльмену, оказавшему мне услугу».