Елизавета поначалу развернула борьбу за сохранение семьи и возвращение блудного отца на родную кухню, но вскоре примирилась с поражением, когда натолкнулась на его жесткие реплики: «Это моя жизнь, дочь, и мне решать, что в ней делать. Ты не можешь указывать, как и с кем мне надлежит жить».
Смирившись через какое-то время, будучи совсем еще, по сути, девочкой, Лиза взяла на себя ответственность за финансовое обеспечение семьи, уговорив бабушку найти для нее какую-нибудь вечернюю работу. По-прежнему влюбленный в острой форме, Ромка отдавал семье какие-то гроши, ничем разумным, по-моему, это не объясняя. Валюшка не могла работать, проводя недели на больничном. Катюха по мере возможностей ухаживала за матерью, в основном следуя за ней взглядом, полным тревоги, горечи и грусти.
Одну Королеву, похоже, очень устраивало все происходящее. Она, вероятно, считала миссию по обузданию непослушного сына практически завершенной: он покинул эту деревенскую барышню. Его новая мадам, судя по всему, ожидала от него всяческих (и прежде всего финансовых) свершений, что подстегивало сына к тому, чтобы думать о деньгах. Он стал относиться к матери не то чтобы с почтением, но с большим вниманием, слегка заискивая перед ней теперь в несколько ином роде.
Теперь ему не нужно было, чтобы она признала и приняла мир его донкихотских идей, – он ждал от нее знаков, намеков, предложений, позволивших бы ему выйти на новый финансовый уровень. Остатки гордости, прежние обиды или просто дурость не позволяли ему напрямую обратиться к матери с просьбой, и он пристыженно ждал, лебезя перед ней. Королева то ли наслаждалась спектаклем, то ли ждала, пока Ромкино решение окончательно окрепнет, и он спустится с пьедестала своих романтических убеждений, чтобы попроситься в так ненавидимый им раньше мир «деляг». Маленькая Елизавета опять же была сильно заинтересована в карьере, поскольку держать дом на себе эта малышка почему-то считала своей обязанностью.
Неудивительно, что именно осень с холодными и влажными ветрами принесла Королеве ощущение реализации давно звучащих ожиданий, чувство удовлетворенности от получения точно рассчитанной прибыли благодаря долгосрочному вложению инвестиций. Словно в сказке, постепенно наступающая зима наполняла ее силой и мощью, приводя в соответствие все вокруг: даже природа, казалось, подчинялась теперь ее ледяной воле.
«…Я не могу Ее потерять! Она – лучшее, что было со мной. Ради Нее я легко оставляю все прошлое, переворачиваю его, как лист в альбоме, и начинаю новую летопись, в которой Она – главная героиня, принцесса моих Грез. Ради Нее я стану лучшим, буду радовать Ее всегда. Новая жизнь, совсем другая, ждет нас. Мы будем возводить ее вместе, проектировать и строить, отбирая все лучшее и отбрасывая все то, что стало ненужным, устаревшим, чужим. Отныне все теперь будет нашим, общим, совместным. И эта совместность свяжет нас крепкой нитью и сделает наш союз нерасторжимым…»
Ромка объявился, как всегда, неожиданно, предупредив, что едет, уже в дороге.
– Слушай, ты все так хорошо понимаешь, мне нужна твоя помощь. – Вид у него был обеспокоенный и какой-то суетливый. Уселся за мой маленький кухонный стол, с немалым трудом разместив под ним свои длинные ноги, без конца ронял чайную ложку, и я несколько раз вставала и подавала ему чистую. – Понимаешь, в ней что-то переменилось, и я не могу понять что.
– Ты о ком?
– Ну о Машуне, конечно, о ком еще.
– И что переменилось?
– До того как мы стали жить вместе, для нее как будто самым главным было то, что я рядом, что я с ней, и мы – вместе. А теперь она как будто чего-то ждет от меня… Да не «как будто», а ждет.
– И чего же она от тебя ждет?
– Я не пойму. С деньгами у нас, конечно, не густо. Понимаешь, Машенька привыкла жить совсем другой жизнью. Она же раньше была замужем за каким-то богатым мужиком, который уехал в Германию. Она не захотела поехать с ним, вот они и расстались. Машуня мне всегда говорила именно то, что я сам думал и считал, что не в деньгах счастье, не в машинах и квартирах, а в том, как ты живешь, что собой представляешь, что можешь сделать, свершить.
– А теперь что, так не думает?
– Да не то чтобы… но я вижу, сам вижу, что она привыкла к другой жизни, что ждет от меня крутизны какой-то. Трудность в том, что она не говорит прямо, а намекает как будто…
– Так ты спроси прямо.
– Легко сказать: спроси. Когда я спрашиваю, она и говорит: самое главное, что мы вместе. А сама через некоторое время: «Зима на носу. Выставка мехов в Манеже. Как ты думаешь, милый, может, нам съездить?» Мы едем, ей нравится шуба, мы покупаем, и все – жить не на что. Ну и правда, не голой же ей зимой ходить?..
– Голой не обязательно. Но и без норки в Москве, я думаю, легко можно прожить при желании. Ты ведь норку ей купил, не иначе.
– Я боюсь ее потерять. Что я за мужик, если не могу обеспечить ей нормальную жизнь? Она же не просит виллу на Мальдивах, ведь речь идет всего лишь о нормальной жизни.
– А ты в курсе, на что сейчас живет твоя бывшая семья? Их уровень жизни, насколько мне известно, даже с тобой был далек от «нормального». А сейчас и подавно…
– Не читай мне морали, не за этим я к тебе тащился. Лучше расскажи, что ты знаешь о Машеньке, ты же училась вместе с ней. Что для нее важно? Какой она была тогда?
– Я плохо ее помню, Ром, да и особо не нравилась она мне. Мне кажется, что у нее двойное дно.
– Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что она лживая? Да Машка – самое чудесное существо на свете, самое искреннее и открытое.
– Ну и зачем ты меня спрашиваешь, если тебя совершенно не интересует мой ответ? Давай определимся. Ты будешь петь ей дифирамбы, а я слушать. Тогда не задавай мне о ней вопросов.
– Извини. Просто объясни, что значит «с двойным дном»?
– Не говорит то, что думает. Имеет свой расчет, но его не предъявляет, а то, что ей надо, пытается получить всеми правдами и неправдами, и делает это с очень милым выражением лица.
– Ну не знаю. Что-то в этом есть, конечно, но не совсем так, как ты говоришь… А еще, знаешь, у меня с ее Вовкой не заладилось. Он меня, по-моему, вообще терпеть не может. В лучшем случае он меня игнорирует, а по большей части – хамит. Мне девчонки мои никогда не хамили. И вообще, оказывается, я никогда не воспитывал мальчиков.
– Ты и девочек никогда не воспитывал. Валюшка этим занималась, если ты помнишь. И потом, с чего ты решил, что тебе его надо воспитывать, ты ему кто?
– Я ему…
– Вот именно. Никто ты ему, у него мать есть и отец, пусть они и воспитывают.
– Его отец даже не в этой стране живет и как-то не очень беспокоится о собственном ребенке. А меня он уважать должен. Я все же взрослый, а он – пацан. И я в отличие от его отца с ним живу, а не бросаю и не уезжаю на край света.
– Да ну, перестань, ничего он тебе не должен. А отчего их отец бросил, мы понятия не имеем. У тебя есть ведь только Машкина версия, а как оно было на самом деле – нам неведомо. Для этого мальчика его отец навсегда останется отцом. Ты для него пока что, скорее, соперник за внимание матери, вот он и проверяет тебя на прочность.
– Чего меня проверять-то… Мне кажется, Машуня нервничает, когда мы с ним не ладим. Я бы все хотел сделать, чтобы как-то у нас с ним устаканилось. Уж и так с ним беседы всякие веду, только без толку. А как там Катюха, не знаешь? С Лизкой я еще вижусь у матери, а с Катей совсем нет, как она?
– Никак, по-моему, она и не живет вовсе. Вся в тревоге за мать, сидит дома, никуда не ходит, готовить стала вместо Валюшки, та теперь на кухню вообще не заходит, и поесть ее не заставишь…
– Н-да, видишь как… Я все думаю, где бы еще подработку взять, чтобы с деньгами как-то легче стало. Не знаешь чего?
– Не знаю. Если тебе уж очень нужны деньги, ты можешь пойти поклониться в ноги Королеве, она будет только счастлива заполучить тебя и прибрать к рукам.
– Тоже думаю об этом, но страшновато как-то. Мне иногда кажется, что если я попаду туда, то она меня… проглотит, что ли, боюсь не выбраться обратно. А Машуня говорит: иди, это хорошие возможности для развития. Ей вообще моя мать нравится, она о ней слышала еще до того, как мы с ней познакомились. А я вот не могу решиться… Как думаешь?
– Не знаю, Ром, тебе решать. Если Машке нужны шубы, то, похоже, выбора у тебя нет. С другой стороны, куда ты денешь свои идеалы?
– Какие идеалы, Крот, кому они нужны? Я без Марии не могу. Она только хмурится, а у меня кишки от ужаса в тугой узел заматываются. Мне иногда снится, что ее муженек бывший из-за границы вернулся, чтобы их забрать, я просыпаюсь, а сердце рвется под потолок. Мне порой кажется, что она его не забыла. И ты знаешь, я больше всего на свете хотел бы стереть все ее прошлое большим ластиком. Все прошлое до меня, всех мужчин, все радостные события, все приятные воспоминания. Я хочу, чтобы только я приносил бы ей радость, только со мной она должна испытать небывалое счастье. И зачем только человеку помнить прошлое?
– Ты свое, судя по всему, тщательно стер. Хорошо, что помнишь о том, что у тебя есть дочери. Как Лизавета-то со всем справляется?
– Лизка – просто молодчина! Только первый курс, а у матери уже хорошо ее знают, говорят – очень перспективная.
Лизе на самом деле было совсем не просто. Учеба была самым легким делом, на работе она тоже быстро освоилась, поразив всех своей организованностью, энергией и удивительной способностью быстро решать все вопросы. Гораздо сложнее обстояло дело с отцом, которого она после его ухода любила еще больше, но и ненавидела с максималистской яростью, не прощая ему того горя, что он принес матери. Тяжелее всего было приходить домой и видеть маму-призрака, неприкаянную и безутешную.
Так впервые наша будущая императрица столкнулась с опустошающим вакуумом бессилия. Будучи по натуре активной, строящей свою жизнь с креативностью талантливого архитектора и трудолюбием древних китайцев, она не могла смириться со словом «невозможно». Невозможно вернуть папу домой. Невозможно избавить маму от боли. Невозможно сделать так, как было раньше… Какое ужасное слово! Самое страшное из всех. В семнадцать лет жизнь ясно ей показала: есть нечто, что мы не в силах изменить, на что мы не в состоянии повлиять. Мы не можем за другого прожить его горе, оплакать его утрату, захотеть за другого жить.