Выглядел он при всем при этом весьма шикарно. Солидно седеющий красавец-мужчина в отменном костюме. Две красотки-щебетуньи за соседним столиком, дымя узенькими сигаретками в ухоженных ручках с французским маникюром, одетые весьма пафосно, будто лично Гуччи надел на их шикарные плечики свои наряды, томно бросали взгляды в нашу сторону. Видимо, мгновенно распознав во мне особу, не составляющую им никакой конкуренции, они решили попробовать заинтересовать моего кавалера путем артиллерийского обстрела многозначительными взглядами и таинственными перешептываниями. Но все их девичьи усилия пропадали совершенно зазря. К моему удовольствию, Ромка не обращал на них никакого внимания. Впрочем, на меня тоже. Вот уже полчаса он как будто говорил все время сам с собой. А я сидела и думала, зачем ему для этого странного монолога понадобилась именно я? Он что, с Машкой не мог поужинать?
В конце концов, когда совершенно неземная телятина встала колом у меня в животе, я взяла его за руку:
– Ром, что у тебя стряслось-то?
– У меня все отлично. Почему ты спрашиваешь?
– Исходя из двух соображений. Во-первых, последнее время ты мне звонишь только тогда, когда у тебя все плохо. Во-вторых, у тебя в глазах такая тоска, что я «даже кушать не могу». А мне еще предстоит переварить этот вкусный ужин. Так что давай рассказывай.
– Да нечего особенно и рассказывать.
– Ром?..
– Я не знаю. Это трудно описать… Понимаешь, мне кажется, она несчастна.
– Кто?
– Машуня, конечно.
– С чего ты взял?
– Я думал, что если буду больше зарабатывать, то она расслабится, поймет, что я смогу ее обеспечить, будет больше улыбаться. А мне кажется, что она все время недовольна. Поджатые губы, напряженное лицо, жесткий, неласковый голос. И в Лондон она собралась ехать с подругой, а не со мной. Мне непонятно, что происходит, я же пытался сделать все, чтобы ей было хорошо.
– Ох, где-то не так давно я это уже слышала. Что у вас за мания такая: пытаться осчастливить других. Неужели это возможно?
– Что ты имеешь в виду? – Ромка впервые за время разговора посмотрел на меня довольно пристально, даже можно сказать, неприлично уставился.
– Да нельзя сделать счастливым кого-то. Только сам человек может сделать себя счастливым. Другой не может сделать это за него.
– Это еще почему?
– Да потому! Другой – это «другой», понимаешь? И у него все по-другому внутри устроено, не так, как у тебя. Совершенно ведь не известно, что может по-настоящему осчастливить твою Машку. Ты хоть и любишь ее, но ведь совсем не знаешь.
– О чем ты говоришь? Я ее прекрасно знаю, я чувствую ее кожей.
– Да не знаешь ты ничего, она и сама-то себя не очень знает, а уж ты-то с ней без году неделя.
– Скорее наоборот, год без недели…
– Да неважно это. Люди загадочны сами для себя, а уж для нашего постороннего глаза они вообще закрытая книга. Даже близкие люди. Знаешь, зачастую максимум, что мы знаем о человеке – это аннотация и титульный лист. Не каждый в своей собственной книге читал хотя бы оглавление, а если учитывать тот факт, что роман этот пишется, пока человек живет, то процесс познания себя получается бесконечным, и это при условии, что ему или ей интересно себя познавать. Короче, вердикт мой такой: ты не можешь сделать ее счастливой.
– Только потому, что я ее как следует не знаю?
– Не только поэтому. А потому, что это ее задача: сделать себя счастливой. Счастье – это не то, что сваливается нам на голову, и не то, что кто-то может нам вручить как большой и драгоценный подарок. Счастье – это то, что однажды пускает корни внутри нас и вырастает как прекрасный цветок или дерево. Это уж кто что посадит. Но чтобы это в нас выросло и расцвело, нам нужно о нем заботиться, полоть, поливать, беречь, любоваться, в конце концов. Ведь мало стать счастливым, нужно еще уметь им быть, уметь наслаждаться красотой, тишиной и ароматом нашего счастья. Прости за пафос сравнения, под «бордо» и телятину по-тоскански иначе не формулируется.
– Эгоизм какой-то получается. То есть ты предлагаешь мне заботиться только о собственном счастье, и пофиг другие люди?
– Ну если твое счастье так эгоистично, то, может, и так. Мое счастье, например, во многом связано с тем, насколько хорошо моим близким людям, даже вот тебе, например. Чего ради я сидела бы тут с тобой битый час, ощущая себя золушкой, которой фея забыла выдать праздничное платье?
– Вот и для моего счастья тоже важно, чтобы Машуне было хорошо, чтобы она ни в чем не нуждалась, была всегда весела, всем довольна, радовалась, улыбалась.
– То же самое не далее как несколько недель назад твоя бывшая жена говорила мне о тебе. Она тоже всю жизнь хотела сделать тебя счастливым и продолжает хотеть, кстати. И что? Ей удалось? Нисколько… Ну не совсем нисколько, конечно. Чуть-чуть. Немного. И то только потому, что она совершенный ангел и жизнь свою положила на вас. Одно ее оправдывает, что сделала она это совершенно добровольно. И что? Ты все равно не был весел и счастлив. Мучился постоянно, страдал от несовершенства мира, искал себя, возбуждался от побед, горевал над поражениями. Терял смысл жизни, терзался сомнениями, принимал нелегкие решения. И что теперь? Она потерпела полное фиаско. Ей не удалось осчастливить тебя, ты ушел за своим счастьем в другие края, а у нее внутри ни корней, ни цветка, ни дерева. Зияющая пустота.
– Ты знаешь, мне иногда ужасно стыдно, что я ей не могу ничем отплатить за ее старания. Наверное, ты права, я как будто сходил с ума. Чем больше она старалась, тем меньше я ее замечал и ценил. Это ужасно несправедливо. Но это правда.
– Да не старалась она. Валюшка просто такая и делала все это она от большой любви, а не от стараний. И беда-то ее была не в том, что она вас любила, а в том, что все свое счастье она сузила только до твоей обожаемой персоны. И когда ты ушел, то унес ее счастье с собой, выдранное с корнем, а у нее больше ничего не осталось. А пустота эта ее чуть было не сгубила.
– У нее же девчонки остались.
– Дети, знаешь, тоже имеют тенденцию вырастать и заниматься своей жизнью… Но с Валюшкой-то все, может, и не так страшно, если она найдет в себе силы что-то посеять на месте образовавшейся ямы, взрыхленной как следует, между прочим, потому что выдирал-то ты ее счастье довольно резко и размашисто.
– Ну хватит уже об этом! Если ты опять меня хочешь размазывать по столу, то уж очень-то не старайся, я сам себя давно уже размазал, до сих пор собрать не могу.
– Да знаю я, прости, Ром. Я и не об этом сейчас. О тебе я. С тобой, мне кажется, все еще сложнее.
– Чем это со мной сложнее?
– Ты не смог стать счастливым сам и вот, «земную жизнь пройдя до половины…», оставил попытки и решил осчастливить другого человека. Для этого ты решил заплатить огромную цену: ни много ни мало как осуществить духовный суицид, предать свои идеалы, уйти на нелюбимую работу, продаться с потрохами, и все это ради ее счастья. И я почти уверена, что, к великой моей скорби, неминуемо провалится твоя грандиозная затея. Потому что на самом деле совершенно непонятно, что именно делает ее счастливой. И еще потому, что, глядя в твои тусклые глаза глубоко предавшего себя человека, она тоже перестанет со временем тебя уважать и ценить. В результате может случиться так, что уйдет она к тому, у кого глаза сияют от внутреннего задора и света и кто прежде всего взращивает свое собственное счастье, позволяя ей при этом взращивать свое.
– Будьте добры, счет, девушка. Чтобы ты знала. Первое: я вполне доволен своей работой. Второе: я не предавал никаких своих идеалов. И третье: я не понимаю, за что ты так не любишь Марию, полагаю, что ты ей просто завидуешь. Я устал слушать твои несправедливые выпады в ее адрес. Я думал, ты мне поможешь, а ты…
– А со мной тебе не повезло, я умею помогать только так. Спасибо за ужин, я побежала, пока.
Я с большим облегчением и слегка ущемленным достоинством покинула это модное местечко. Да, Ромка остался верен себе. Опять разбомбил и обесценил. Что я такого сказала про его драгоценную Марию? Я ведь про него в основном… Если я в своих размышлениях не права, то ему все это было чертовски обидно слышать. А если права, то слышать еще больнее, еще невозможнее принять. Может, он и впрямь вызывал в ресторан не хирурга, а сестру милосердия? Ну, а я откуда могла знать? В конце концов, сестра милосердия – не моя специальность, мог бы уже давно к этому привыкнуть…
Муки совести несколько дней кололи и грызли меня, не давая наслаждаться томными летними вечерами, но что-то мешало мне взять и позвонить Ромке. Извиняться мне как будто было не за что, потому что сказала я только то, что думала.
Через три дня на четвертый он позвонил сам:
– Арина, у меня к тебе большая просьба. (О Боже, я уже не «Крот»! Ариной он меня называл чрезвычайно редко, только когда очень обижался. Мое прозвище мне совсем не нравилось, казалось резким и даже неприятным, но сейчас «Арина» прозвучало еще жестче, еще более отстраненно.) Ты не могла бы встретиться и поговорить с Машей так просто, по-дружески?
– Ром, ты прости меня. Может, я зря тебе тогда в ресторане так резко… Я ведь на самом деле не знаю, может, ты и не предал себя, и все хорошо, а я зря панику нагоняю…
– Я не обижаюсь. Но мне, правда, нужна твоя помощь. Я очень боюсь ее потерять. И я совершенно не понимаю, что происходит в ее голове.
– Что-то еще случилось?
– Ее бывший муж прислал приглашение на Вовку, захотел, видите ли, встретиться с сыном. Хочет, чтобы он приехал в Германию на остаток каникул. Маша боится отправлять его одного, хотя он уже вполне здоровый парень. Она собирается ехать с ним! Ты понимаешь, что это может значить?
– Боишься, что ей понравится в Германии?
– При чем тут Германия? Я боюсь, что она захочет вернуться к нему! Вернуться! Ты понимаешь? Как я буду жить без нее тогда?
– Я могу с ней встретиться, Ром. Но я не знаю, захочет ли она со мной говорить об этом. Мы ведь с ней совсем неблизкие друзья. Между нами, скорее, прохлада северных широт, чем теплая близость. И потом, что ты сможешь сделать? Запретишь ей ехать? Сломаешь ногу, чтобы она ухаживала за тобо