Дина сощурилась, но разглядеть ее не смогла: свет из коридора обрисовывал только широкий женский силуэт.
– Пить? – слабо попросила девушка.
– Разве что чуточку. Губы смочить, – неуверенно согласилась женщина. – Уж в тебя столько льют, что от жажды не помрешь. Да ты вообще живучая, с седьмого-то этажа…
Она говорила что-то еще, но Дина больше не слушала.
Обычный листок бумаги в клетку, выдранный из тетради по химии, лежит перед ней на столе. «Папа, мама…» – написано в верхнем ряду клеток. И ничего больше. Четыре предыдущих варианта записки, изорванные на мелкие клочки, отправлены в корзину для бумаг, под стол. Оказалось, не так-то просто объяснить родителям то, что она собирается сделать. А объяснить нужно. Дина мучительно подбирает правильные слова. «Я так больше не могу? Я не смогу? Нет. Не то. Это не жизнь?» А что такое жизнь?
Она машинально прикусывает кончик ручки. В сердце торчит острый осколок воспоминания: «Ты навсегда будешь мой дружочек». И другого – губы щекочут шею, шепчут в ухо: «Ты сумасшедше красивая». И третьего – растерянное папино лицо, когда она, рыдая, выкрикивает: «Это ты во всем виноват! Это ты купил мне коня!» Правда и неправда смешались, сплелись в огромный ком обиды и боли. И этот ком невыносимо давит ей на сердце.
Дина тянется к полке и достает круглое зеркало-перевертыш в стальной рамке. Долго смотрит на свое лицо, на припухшие рубцы, на опущенный уголок губы, на неровную линию подбородка. Отодвигает зеркало в сторону и пишет: «Простите».
– Давай мы тебе головку приподнимем, – оборвали воспоминания слова медсестры.
Она смочила Дине губы и влила в рот воды. Совсем немного, не больше ложки, даже на глоток не хватило. Дина потянулась к стакану губами, еще выше подняла голову, напрягая шею в немыслимом усилии, но медсестра – полная, немолодая – покачала головой.
– Нельзя. То, что ты выжила, – уже чудо, так что лежи и терпи.
Силы закончились. Дина уронила голову на подушку. Оказывается, в палате горел неяркий ночной свет, но когда эта женщина успела его включить?
– Где моя мама? – прошептала Дина.
Медсестра, заменявшая пластиковый пакет на стойке для капельницы, удивленно пожала плечами:
– Утром придет. Она и так от тебя не отходила все это время. Поспать-то ей, бедняжке, надо?
Дина моргнула – глаза защипало от набегающих слез. «Что же я натворила?»
Медсестра давно ушла, погасив свет, и Дина осталась наедине с собой, с памятью, неожиданно развернувшей настоящую пропасть, в которую она рухнула, и теперь не знала, как будет выбираться. По трубочке из капельницы в руку медленно вливалась холодная жидкость, лекарство, притуплявшее не только боль, но и способность думать. Дина пыталась сосредоточиться. Вялая тень паники время от времени вызывала слезы, но ненадолго: как только отступала мысль о том, что утром придет мама и нужно будет посмотреть ей в глаза, слезы высыхали.
Какой же дурой она казалась себе сейчас! Отстраненно – спасибо лекарствам – думая о прыжке с балкона, Дина не могла поверить, что решилась на это. Причина казалась далекой и глупой. А последствия были шокирующими. «Меня сейчас могло просто не быть. Нигде. Никогда. Мама сидела бы не в больнице, а на кладбище». Дина представила холмик, заваленный венками в траурных лентах, посреди облезлых оградок и одинаковых черных надгробий. Маму, скорчившуюся возле свежей могилы. Папу – с окаменевшим пустым лицом. И – ничего. Если бы ее не стало, она уже не смогла бы их пожалеть. Не смогла бы извиниться. Сказать, как сильно их любит. Ничего не смогла бы исправить…
Слезы затекали в уши, но Дина этого не замечала.
– Мам, я хочу на себя посмотреть, принеси зеркало, – попросила она на следующий день, после того как впервые получилось принять полусидячее положение.
Мама смутилась. Опустила глаза.
Дина фыркнула, проведя здоровой рукой по едва отросшему ежику на макушке:
– Ма, я примерно понимаю, что мисс Вселенной меня сейчас не выберут. Не бойся, это неважно. Я просто должна понять, как выгляжу.
Страха не было. Был только интерес. Хотелось сравнить то, какой она себя помнила до прыжка с балкона, с собой теперешней.
Мама вздохнула и достала из сумки пудреницу.
– Вот, другого нет. Ты – всегда ты. И тебе пойдет короткая стрижка.
Дина заглянула в круглый глазок маленького зеркала. Один зеленый глаз, обведенный темным кругом синяка, – больше там ничего не поместилось. Она покрутила зеркальце так и эдак и разочарованно вернула обратно.
– Сфоткай меня?
Мама нахмурилась.
– Давай, ма!
Фотография получилась не сразу – у мамы дрожали руки. Дина видела, что ей страшно, и знала – почему. Чувство вины подкралось, намереваясь вцепиться в горло спазмом, но она не позволила. Все, что они с мамой могли сказать друг другу, было сказано еще неделю назад. А когда пришел папа и Дина, заливаясь слезами, начала извиняться опять, пришлось даже позвать доктора. Вот тогда они и решили перевернуть страницу. Не забыть, нет – просто отпустить и не мучить друг друга. Начать новую жизнь.
Она долго разглядывала бритую, похожую на мальчишку незнакомку на фото. Решила, что форма черепа не так и плоха, шрам надо лбом со временем закроет челка, а вот тени под глазами никуда не годятся. Мама ждала, не сводя с Дины напряженного взгляда.
– Ну-у, – протянула она, не зная толком, кого успокаивала больше – маму или себя, – пока срастутся руки-ноги, волосы успеют отрасти тоже.
Ночью ее разбудила дежурная медсестра. Ничего не соображая спросонья, Дина попыталась отстраниться от руки, которая настойчиво трясла ее за плечо.
– Проснись, Дина, проснись! Тише, все в порядке, это просто кошмар…
Кошмар? Она облокотилась на здоровую руку и, щурясь, уставилась на испуганное лицо медсестры.
– Что случилось?
– Ты кричала. Я уж думала, случилось что-то. Видимо, страшный сон…
Дина откинулась на подушку. Подушка оказалась влажной. Мокрыми были лоб, шея, даже ненавистная больничная рубашка с завязочками на спине и та пропиталась потом.
– Я не помню, что мне снилось, – прошептала Дина.
Ее снова клонило в сон, хотелось, чтобы дежурная выключила свет и ушла.
– Ну и слава богу. Все Алекса какого-то звала, половину отделения разбудила. Сейчас таблеточку примешь – и никаких больше кошмаров…
Она говорила что-то еще, но Дина не слушала. Словно кадры фильма на ускоренной перемотке, перед ней пронеслись события странного и ужасного путешествия по опустевшему городу. Резонирующий в костях вой разочарованной Тьмы… Алекс! Алекс, который остался там совсем один! Дина встрепенулась, снова приподнялась на локте, мотая головой, – дежурная как раз протягивала к ее лицу маленький пластиковый стаканчик с таблеткой.
– Нет-нет! – зашептала Дина испуганно, в ужасе от одной мысли, что сейчас заснет и опять забудет все, что случилось с ними там.
– Не капризничай, Самойлова.
В голосе дежурной послышалось усталое раздражение.
– Я сама усну. Не надо таблетку. Правда. Спать хочу очень.
Изобразить зевок она не решилась. Просто повалилась обратно на подушку и закрыла глаза, плотно сжав губы. На всякий случай. Кто ее знает, дежурную эту? Вдруг насильно впихнуть решит?
– Ну ладно, – смилостивилась медсестра. – Спи. Я дверь оставлю открытой, хочешь?
– Угу, – сонным голосом промычала Дина, не открывая глаз и молясь, чтобы ее поскорее оставили в покое.
«А-лекс – А-лекс – А-лекс», – выстукивало сердце. Значит, вот что это было – кома! Значит, и он лежит где-то, беспомощный, между жизнью и смертью, не в силах изменить свою судьбу? А может, это был бред умиравшего мозга и никакого Алекса, никакой Тьмы? Она на секунду забыла, как дышать. Воздух, оставшийся в груди, как будто увеличился в объеме, распирая легкие. С шумом выдохнув, Дина отмела последнее предположение. Ничего себе – бред! Да у нее бы фантазии на такое не хватило!
Она комкала край пододеяльника в кулаке, голова металась по подушке. Желание встать и – сейчас, немедленно – отправиться на поиски Алекса жгло огнем. От напряжения разболелся шов на животе. «Что же делать? – билось в голове отчаянное. – Где же его искать? Я ведь даже настоящего имени не знаю!» Вопрос, как именно она собирается это делать, прикованная к кровати сломанной ногой, почему-то совсем не беспокоил. Она ведь осталась в живых, а вот Алекс… У него почти не оставалось времени там, в уродливом и страшном мире, где ждут смерти.
Глава 2. КАПРИЧЧИО
Каприччио – музыкальное произведение, написанное в свободной форме. Для каприччио характерна причудливая смена эпизодов и настроений.
– Впервые вижу такую остервенелую, простите, жажду жить.
Заведующий реанимационным отделением, усталый сорокалетний мужчина, постукивал колпачком простенькой ручки по пухлой истории болезни. Раскрытая примерно посередине, она принадлежала Самойловой Дине Владимировне, шестнадцати лет от роду, «летунье», которая вышла из комы шестнадцать дней назад.
– Я понимаю, Самуил Яковлевич, – обратился он к пожилому психиатру, – у вас есть обязанности и все такое, но эта девочка такого больше не повторит, поверьте моему опыту.
Он вперил в собеседника твердый взгляд. Тот продолжал невозмутимо слушать. Заведующий вздохнул, он и сам не понимал, почему просит за Самойлову, но чувствовал, что это необычайно важно.
– Не портили бы вы девчонке жизнь? Она себя уже наказала. К тому же у нее в анамнезе серьезная травма, вот и сорвалась, дала слабину. Впрочем, – реаниматолог прекратил постукивать ручкой и откинулся на спинку стула, – сами увидите. Уникальный случай! С седьмого этажа! Повезло, что тент смягчил удар… Девять дней в коме – и такой прогресс, вы глазам своим не поверите!
Пожилой психиатр кивнул.
– Именно. Именно, дорогой Владимир Анатольевич, сам и посмотрю. Вы позволите?
Он потянулся к истории болезни, распухшей от свежих вклеек.