Они проговорили почти два часа. Дину больше не раздражал пофигизм Нины, она со смущением поняла, что искренняя доброта, настоящая, взрослая, уверенная, стала такой редкостью, что ее легко принять за что угодно, а легче всего – за слабость… Нина напомнила ей Алекса своим бескорыстием и открытостью. Понемногу до Дины доходило, каким образом Нина умудрилась сохранить себя в атмосфере бесконечных насмешек, если не травли: она жила совсем в другом мире, в мире взрослых людей и серьезного увлечения, а школьные проделки одноклассников вызывали у нее лишь сожаление. И какими же нелепыми курицами выглядели, должно быть, Дина, Люська и все остальные в ее глазах?
Но той Дины больше не было.
После осмотра Владимир Анатольевич довольно потер широкие, грубой формы ладони, так непохожие на те, что, по Дининым представлениям, бывают у врачей.
– Ну-с, Самойлова, завтра мы тебя переводим.
– Уже? Куда? – встревожилась Дина.
– На третий этаж, долечиваться будешь в хирургии. Не волнуйся, там за тобой присмотрят. Через полчасика приедешь на обработку.
Доктор кивнул на «раскоряку Илизарова», как шутила пожилая медсестра Антонина.
– Угу. Значит, меня скоро выпишут?
Дине не терпелось выбраться из больницы.
– Скоро не скоро, но ты поправляешься, это непреложный факт! – бодро ответил врач.
За окном медленно и чинно вальсировали крупные снежинки.
Выставив вперед загипсованную ногу, баюкая «раскоряку» на груди, Дина сидела в поскрипывавшем колесиками кресле. Антонина медленно катила его по коридору, тяжело бухая толстыми отечными ногами. Возле открытой двери в одну из палат пришлось притормозить: в проеме нарисовалась попа пятящейся задом санитарки Зойванны. Она домывала крохотный тамбур перед сестринским постом в палате. «Палата для самых “тяжелых”», – сообразила Дина. Вытянув шею, она заглянула внутрь. Одна из двух кроватей, окруженных аппаратурой, была пуста, на второй, у окна, кто-то лежал, кажется, парень. Рядом примостилась худая изможденная женщина с черными кругами под глазами. Она поджала ноги так, чтобы те не касались мокрого пола, и держала парня за руку. Мерно шипел аппарат ИВЛ, пиликал монитор сердечного ритма.
Дина поежилась. Совсем недавно она была точно такой же неподвижной куклой. Подумав о том, как этот несчастный бродит среди пустых улиц и жутких монстров, она съежилась в кресле.
– Езжай уже, – недовольно проворчала Зойванна – женщина суровая, хоть и росточком от силы метра в полтора.
Антонина молча толкнула кресло вперед.
– Кто это там? – спросила Дина, вывернув шею. Лица Антонины не было видно за огромным бюстом.
– Где? А, в третьей палате? Мальчишечка после аварии. Пятый месяц в коме, не очнется уже. А она все не отпускает…
– Кто «она»? – не поняла Дина.
Впереди показались стеклянные двери малой операционной, и Дине с медсестрой предстояли сложные маневры: торчащая нога пациентки и внушительные объемы Антонины превращали развороты в коридорах в тонкое искусство.
Медсестра помедлила с ответом, пока они не въехали в ярко освещенный зал.
– Кто ж еще? Мать. Это она машину вела, когда они разбились. Сама-то уцелела, а сынка не уберегла. На концерт спешили. Пианист он был. Талант, говорят. Отыгрался…
Дина замерла в кресле, вцепившись в подлокотник здоровой рукой. Мышцы свело, они закаменели, заныл затылок. Нет, не может быть! Этого просто не может быть! Чтобы все оказалось вот так просто – Алекс здесь? И все это время лежал здесь, совсем рядом? Разум отказывался поверить, а сердце уже знало – это правда.
– Как его зовут? – с трудом разомкнув помертвевшие губы, спросила Дина.
– Кого?
Антонина, пыхтя, развернула кресло у перевязочного стола.
– Пианиста.
– Леша Давыдченко.
Алекс. Аликвис. Она давно нашла в интернете, что значит на латыни «аликвис» – «кто-то». Он просто не хотел быть никем, Леша-Алекс.
С трудом дождавшись окончания болезненной процедуры, едва не выпрыгивая из кресла на обратном пути, Дина схватилась за планшет, как только оказалась в своей кровати.
Сводки дорожно-транспортных происшествий пятимесячной давности были скупы. «Водитель автомобиля “Шкода”, женщина 48 лет, совершая маневр обгона, не справился с управлением и допустил выезд на полосу встречного движения. Автомобиль пересек две полосы и врезался в мачту городского освещения. Водитель и пассажир автомобиля с различными травмами доставлены в больницу».
Рука ходила ходуном. Не попадала по нужным иконкам. Дина набрала в поиске «Алексей Давыдченко». С экрана улыбался Алекс, воспитанник музыкального училища имени Матвеева, лауреат бог знает скольких конкурсов.
«Серенада» Шуберта в его исполнении, записанная на отчетном концерте и выложенная кем-то на ютьюбе, заставила ее расплакаться.
– И ты туда же? – Зойванна прикатила тележку с обедом. – Лешенькина мать все ему эту музыку ставит, и ты вот теперь.
Громыхнув кастрюльками и тарелками, она принялась сервировать Динин столик.
– Зойванна, а мальчик этот, Леша, в себя не приходил? – украдкой вытерев слезы, осторожно поинтересовалась Дина.
– Где уж, – вздохнула санитарка. – Он совсем неживой, на аппаратах да материном упрямстве и держится. А тебе чего за дело? – спохватилась женщина, подозрительно уставившись на Дину.
– Ничего. Жалко его, мы сегодня мимо проезжали. Это он играл серенаду. Я запись слушала.
– Да ну? – удивилась санитарка и вздохнула: – Теперь уж не сыграет.
Качая головой и ворча под нос, она вывезла свою тележку за дверь. Дина с трудом удержалась, чтобы не запустить тарелкой ей в спину. «Не сыграет». Посмотрим!
До самого вечера Дина могла думать только об Алексе. Теперь уже ей не казалась случайной их встреча там, за чертой привычного мира. Скорее всего, ее предопределила близость, в которой они оказались именно здесь, в больнице, разделенные даже не этажами, а всего-навсего стенами нескольких палат.
«Держись, Алекс, держись там! Я попробую тебя вытащить!» – старалась она отправить мысленный призыв за грань обычного мира. Зажмуривалась так сильно, чтобы даже намек на свет не проникал сквозь веки. Наивно и отчаянно пыталась пробиться сквозь получившуюся темноту в серую неподвижность мира другого, тянулась туда душой, пока, обессиленная, не поняла, что это невозможно. Решение пришло легко, логичное и простое: чтобы спасти Алекса, нужно было снова очутиться там самой. Но для начала стоило сообразить, как попасть к нему в палату…
Мама прибежала раскрасневшаяся, сияющая. Каждый раз, когда она входила в дверь и видела Дину, в ней словно фонарик включался: глаза светились таким счастьем, что больно было смотреть. Особенно сейчас было больно. Дина воровато свернула вкладку поисковика. То, что она искала, могло напугать кого угодно. Ей и самой было страшно.
– Мамуль, ну куда же столько еды? – воскликнула Дина, увидев пакеты в материнских руках. – Меня завтра переводят в общую хирургию, это же все как-то нужно будет перетаскивать?
– Ничего, перетащим! – Мама небрежно махнула рукой. По палате поплыл запах дорогих духов. – Папа задерживается: в пробку попал, а я проскочила!
– Ма, ты осторожнее там проскакивай. Лучше опоздать, чем рисковать попусту.
Мать склонила голову набок и задумчиво посмотрела на Дину.
– Как ты повзрослела, девочка моя.
Голос у нее дрогнул.
– Мам, мне шестнадцать, помнишь? – засмеялась Дина. – Джульетте было…
– Четырнадцать.
Теперь они смеялись вместе. И это было так легко, так необыкновенно просто – радоваться вместе, – что защипало глаза от близких слез.
«Мамочка, какая же я была дура!» – думала Дина, до боли сжимая кулак здоровой руки.
Но существовал еще один долг, который следовало отдать. Она несколько дней собиралась с духом, чтобы копнуть прошлое, сковырнуть корочку с раны, которая едва начала подживать.
Дина глубоко вдохнула, даже не поморщившись от мимолетной боли в области свежего шва на животе, и тихо произнесла:
– Можно я тебя спрошу, ма? Только ты не думай ничего, просто ответь, ладно?
Она с надеждой и затаенным страхом посмотрела в родное, такое красивое лицо.
– Спрашивай, – перестала разбирать пакеты мать.
– Гардемарин. Ты что-нибудь про него знаешь? Он здоров? Его любят?
Голос Дины задрожал, на глаза навернулись слезы. Это оказалось даже сложнее, чем она думала. Предательство – именно так Дина поступила с конем – жгло сердце.
Мама выпрямилась, улыбка сошла с лица. У Дины мигом похолодело в груди.
– Он здоров, с ним все в порядке. А что?
– Фух, – выдохнула Дина, – ты меня так напугала, мам! А можно мне получить контакт его новых владельцев?
– Зачем тебе, Дина?
Мать оставалась серьезной.
– Я хочу спросить, смогу ли я навестить его. Ну, – Дина пошевелила ногой в лонгетке, – когда смогу. Я виновата перед ним…
Мать закрыла лицо руками и неловко присела прямо возле тумбочки, словно ее перестали держать ноги. Плечи затряслись. Она рыдала. Беззвучно.
– Мама! Что с тобой? – Испугавшись, Дина сделала попытку соскользнуть с кровати, опираясь на лонгетку, едва не упала и, вцепившись в борт, взволнованно вскрикнула: – Ма-а-ам!
– Что за шум, а драки нету? – пробасил показавшийся в дверях отец, заполнив собой все оставшееся пространство небольшой палаты.
Оглядев «своих девочек», он мигом навел порядок: помог маме подняться, усадил на место Дину, отвел руки матери от лица и всучил ей салфетку, сдернув ее с Дининой кровати.
– Умойся, Лена, у тебя тушь потекла. И не пугай нас… Что стряслось? – это уже предназначалось Дине.
– Ничего, – совершенно растерявшись, промямлила та. – Я просто спросила, смогу ли увидеть Гардемарина, позволят ли его владельцы, а мама расплакалась… С ним точно все в порядке?
Теперь и папа шумно выдохнул, словно у него гора с плеч свалилась. Он бросил растерянный взгляд на дверь, за которой скрылась мама, и, не найдя поддержки, ответил: