Я не обратила внимания: мама особенного Димы говорила, что знает мою маму и Мелочь. Я не запомнила, не смогла сообразить, что теперь моя мама узнает про историю с бутылкой, обязательно. И уж тем более не знала, как моя мама отреагирует на это всё.
А она выступила по полной программе. Как всегда – не вовремя. Я собиралась голову помыть, я уже третий день всё собиралась и никак, и тут, когда я уже прямо точно шла в ванную, мама меня перехватила. Мы столкнулись в коридоре, я наконец-то встала, а мама привела Мелочь с прогулки и ещё возилась в коридоре с поводком и каким-то пакетом…
– Вика, ты тетю Иру Щедровицкую знаешь?
– Не знаю вообще. И чего?
– Ну тётя Ира, она кошек кормит. У неё сын Дима, такой мальчик странненький.
– Умственно отсталый. Ты можешь вещи своими именами называть?
– Викуша, она сейчас тебе смородину передала, с сахаром, дачную.
– Замечательно… Я просто счастлива.
– Вика, а можно вот без этого? К тебе человек с добром, с благодарностью… Говорит, что ты им жизнь спасла.
– Чего?
– Ну я как-то так поняла… Вика, ну если тебе не нравится, как она об этом говорит, сама мне расскажи, что случилось…
– Ерунда случилась, не заморачивайся. Какой-то придурок кидался из окна бутылками, я увидела и оттащила её сына. Вот кто придурок, понимаешь, мам! Не Дима, а этот… Убивать таких мало!
– Господи ты боже. Вика!
– Нет, ну а что? Я даже не знаю, когда он больший псих. Если он в нас нарочно кинул или если не подумал башкой своей тупой, что люди внизу!
– Викуша… Испугалась, да? Девочка моя бедная…
А мама Толли называет меня «капелька». Но никогда не лезет обниматься и целовать со слезами, не тыкается глазами мне в шею, она ниже мамы…
– Не испугалась. Мне теперь вообще всё без разницы.
И я говорю это «теперь» так, чтобы было понятно, это я про аварию. И мама сразу гаснет. И молчит, не ругается за то, что я при ней ругаюсь.
– Смородины хочешь?
– Нет, она кислая. Сами ешьте.
– А чего хочешь, Викуш?
– Не знаю. Ничего. Чтобы вы от меня все отстали.
Я хочу хлопнуть дверью ванной. А вместо этого говорю неожиданное.
– Ты в магазин сегодня не ходи, мне ничего не надо. И в аптеку не ходи.
– У нас яйца кончились, Викуш, я думала папе блинчиков на ужин нажа…
Я больше не слышу.
Я вижу.
Перекресток возле супермаркета, автобусная остановка, синие мигалки «скорой», грязюка, толпа, свет прожектора. Машина… полмашины, задняя часть. Передняя въехала в опору светофора. И люди. В машине и на земле.
На этот раз мне дают картинку без звука, как на Экране. Без звука и без слов. И у меня самой тоже нет никаких слов. Я просто знаю фразу, которую должна произнести.
«У этой дуры права всего месяц, она на телефон отвлеклась».
Я так и говорю, не понимая собственных слов. Это не я говорю, это мной говорят. Сказала и забыла. Картинка сразу погасла.
Стою на пороге ванной, обнимаю маму. Держусь за маму. А мама держит банку с протёртой чёрной смородиной.
– Ты точно не пойдёшь? Ты точно? Ты обещаешь?!
Мама клянется. Я вцепилась и не отпускаю. Мне самой страшно от того, что я творю. Как будто мне надо отреветься за всю жизнь вперёд, за ту аварию и за всё, что будет. А мама не понимает, про что я сейчас говорю, думает, что я имею в виду только летнюю аварию. А я про ту, которая будет. Не со мной.
Будет обязательно. И я не могу ничего с этим сделать. Могу только сесть на пол, схватить маму за ногу и не отпускать. Наверное, умственно отсталый Дима тоже так себя ведёт.
Я похожа на умственно отсталого.
Я похожа на Тьму.
Это мгновенная мысль. Она как разряд тока. Перестаю орать и разжимаю мамины пальцы. Но успокоиться не могу. Страшно стыдно из-за этого всего. Истерика ради истерики, чтобы потом булькать от ярости, чтобы потом это всё сдать на Экран. Вот оно какое.
Ужасно.
Или нет?
Я же для Экрана Милосердия.
Но больше рыдать не получается. Я разрешаю себя умыть, я забиваю на мытьё головы, иду к себе, ложусь и закутываюсь, пью какую-то коричневую, горькую, кислую, вязкую… Забыла слово… Влагу? Жидкость! Кажется, отвар валерианы, тьфу! А лучше бы чай с протёртой смородиной…
Мама его потом принесёт, а сейчас она просто посидит рядом. Сидит в моей комнате, у неё новая вышивка, я забыла, что моя мама вышивает, она вроде давно бросила.
Мысли путаются. Может, уйду во сне к своим?
– Викуша? Я с Мелочью схожу? А то он чего-то просится.
– Пусть папа сходит.
– Он на работе надолго. Поздно придёт. Викуша, Мелочи сильно надо, я быстренько…
Я надеюсь уснуть, пока они гуляют. Но они правда быстренько. Мама возвращается и всхлипывает – сперва слышно на лестничной площадке, потом в коридоре…
– …три «скорых». И полиция! Двоих детей насмерть, ужас… А эта, которая за рулём, я думала, её на месте убьют, она в полицейскую машину спряталась… Молодая совсем, почти как моя Вика… Ой, господи. Мне Ира Щедровицкая из первого подъезда сказала, что у этой дуры права всего месяц, она на телефон отвлеклась! Вот же… и Вика сегодня про аварию вспоминала, говорит, не ходи в магазин! Как предвидела, что ли, не знаю. Вик!
Викуша! Ты спишь?
Сплю. Без вариантов.
Мама верит в мой дар, папа считает это всё дуростью. Так и сказал мне на следующий вечер. Мама ещё была на работе, по четвергам её музей позже открывается и позже закрывается, она вернётся в десять.
Десять вечера – это мой обед. Или завтрак. Я теперь просыпаюсь, когда папа или мама возвращаются домой, а засыпаю, когда они оба уходят на работу. Или сперва иду в поликлинику, а потом ложусь спать. Я теперь могу засыпать, когда я дома одна. Мне так даже лучше. Я одна, и поэтому непонятно, где я – здесь или в Захолустье. А может, когда я там, тут меня вообще нет? Или тут только оболочка в отключке? Никого нет, никто меня такую не увидит и ни о чем не догадается, а Мелочь не выдаст, тем более иногда он тоже приходит в Захолустье. Не со мной, сам по себе, мы уже там встречаемся.
Ну, например, я прихожу домой к маме Толли, а в кресле Мелочь дрыхнет. Или иду по набережной туда, где посадка на канатную дорогу, а Мелочь несётся мне навстречу, ухи набекрень, лает так, что, кажется, весь мир от этого звенит. Мир Захолустья, такой родной, уютный, вкусный… Мне там всё вкусно, и нет аллергии на орехи, как здесь. Мне там тепло, потому что там всегда солнце или летний дождь и всегда ветер – свежий, прохладный… Как тарелка черешни! И никакого выхлопа, как тут. Тут небо серое, как бетонная плита. И эта плита будто лежит у меня на лбу.
Когда я в Захолустье, голова вообще не болит. И мир такой прекрасный, будто я только что слопала тарелку черешни. Там она вкусная, настоящая, а не из элитного супермаркета со вкусом элитного мыла! Вот из-за черешни папа сейчас и… вышел? Вытер? А… вызверился…
Я ещё не проснулась до конца, лежала, глядя в окно. Там занавески неплотно задёрнуты. И между ними свет фонаря. Наконец-то вечер, скоро кончится ещё один день. Мне так надоело жить… вот так жить, это не жизнь, а кисель какой-то, пусть день за днём проходят, жизнь кончается побыстрее…
– Вика! – это папа из кухни… вызверился, вот. – Вика! Достало это всё! Что ты тут устроила?
Это он о чём звереет? Я могу отвернуться от окна, накрыться одеялом, и всё, я в домике, папы нет… криков нет!
Но они есть, и от них болит голова, как от соседского освежителя воздуха. Соседи брызгают в своём туалете, а запах идёт к нам, и из-за этого я иногда терплю до последнего или вхожу в туалет и не знаю, что делать, потому что одновременно хочется писать и тошнит, а потом ещё надо за собой убрать, если мамы нет дома. Папу не могу просить, это стыдно. Только если он кричит, что я плохо за собой пол мою. «Ну сам тогда!»
Но сейчас он ругается не из-за рвоты в туалете, а из-за черешни.
Мама мне купила… оказывается, на прошлой неделе. Я всё забывала съесть, это совсем ненастоящая черешня… она как из глицеринового мыла, внешне и на вкус, но это я, кажется, уже говорила. Я забываю слова. И про черешню забыла. А сейчас черешня заплесневела. И папа озверел!
Сейчас он скажет: «Логику включи». Потом будет стук холодильника, потом пискнет микроволновка, потом… Италия проиграет Бельгии 3: 7.
Понятия не имею, что там папа смотрит. Хоккей? Футбол?
– Вика, ну совсем уже? Логику включи. Если помыть – заплесневеет быстрее. Сама не хочешь есть – мне отдай.
Папа на кухне. Стук холодильника. Сейчас микроволновку открывает.
– Вика, соображай логически! Что будет с фруктами, если на них попадёт вода? Давай я тебе, как маленькой в садике, объясню? Если черешню помыть, что будет?
– Италия – Бельгия, 3: 7, – честно отвечаю я.
Я под одеялом, я в домике. Я не вижу, что там с папой. Мне кажется, он хочет чихнуть, но не может. Звук примерно такой.
Когда я случайно говорю маме то, про что заранее знаю, она охает и потом поминает бога. Мама считает, что у меня это от него. А папа на меня чихать хотел, со всеми моими предсказаниями.
– Вот ещё Ванга взялась! Чумак-Кашпировский! Ты хоть в курсе, какие команды?
Я молчу. Я даже не знаю, какой там вид спорта.
– Вика, а кто забьёт?
Папа вошёл в комнату, включил свет и трясёт меня за плечо! Без разрешения.
– Кто забьёт?
– Чумак-Кашпировский!
Папа морщится так сильно… сейчас у него усы в рот залезут, и он ими подавится. Это не пророчество, это пожелание!
– Хватит дурочку включать… К психологу сходи! В студию свою. Мозги проветри.
Я надела куртку и ботинки. Так и собралась уходить в пижаме. Я хотела, чтобы он спросил, куда я. Но он смотрел в мобильник.
– Я пошла мозги проветривать.
– Ну давай!
Пришлось хлопать дверью.
В парке уже темно гулять без собаки. В магазине ярко и пахнет… хуже, чем освежителем воздуха. На остановке курят. Домой ещё рано. В театралке… Я не знаю их расписание! Но я могу просто подойти к школе и… Вообще-то не могу, там люди и расспросы. Поэтому я стою у светофора на перекрёстке, просто так. Жду зелёного, а когда он загорается, поворачиваюсь к другому светофору и жду зелёного уже там.