Выпив самогона, спросил:
– А забеременеть не боишься?
– Нет, – сказала она. – Они сказали, что детей у меня не будет.
– Кто это они?
– Привели какую-то тетку, она сделала аборт и сказала, что детей не будет.
Старик закурил.
– Нравится, значит, тебе это дело, да? С мужиками – нравится? Сколько их у тебя было? Трое? Пятеро? Десятеро?
Лона подняла голову от тарелки и улыбнулась.
Старик впервые увидел, как она улыбается: улыбка у нее была нехорошая, темная.
Что ж, холодно подумал он, она пришла с юга, где испокон веку жило зло, и у нее были и время, и условия, чтобы пропитаться этим тысячелетним злом так, что ни в теле, ни в ее душе не осталось ни одной свободной клеточки…
Осень и зиму они прожили тихо, спокойно.
С каждым днем спать ложились все раньше, просыпались все позднее.
В начале ноября старик заколол поросенка, Лона помогала солить мясо.
В новогоднюю ночь под бой кремлевских курантов выпили шампанского, старик подарил девушке золотое кольцо с прозрачным искристым камнем и тонкую цепочку с крестиком.
В феврале Илья Ильич подстрелил у крольчатника матерого волка.
В марте Лона провалилась под лед, торопясь к старику, который дергал налимов из проруби. Илья Ильич долго вытаскивал ее из воды, потом отпаивал чаем с медом, но это не помогло – у девушки поднялась температура.
Илья Ильич сунул в рюкзак канистру самогона, встал на лыжи, пересек озеро по льду и на другом берегу, в деревне Римской, раздобыл антибиотики, жаропонижающее, коньяк, лимоны, грецкие орехи и красное вино. Он кормил Лону таблетками, давал красное вино с куриными желтками и подкармливал кашицей из орехов, лимонного сока и коньяка. Она плохо засыпала, и он брал ее на руки, качал, расхаживая с суровым лицом по комнате туда-сюда, и мычал «Серенького волчка» без слов. В такие ночи он ложился на полу, чтобы Лоне было не тесно спать. Через две недели она выздоровела.
Весна была сильной, скорой. За несколько дней на озере растаял лед, лесные ручьи вернулись в свои русла, солнце светило ярко, на опушках появились белые и синие цветы, названия которых Лона не знала.
Незадолго до Пасхи старик поехал в Даево за покупками, долго не возвращался, и девушка отправилась на поиски. Нашла она его километрах в трех-четырех от хутора. Старик лежал в овраге, рядом с мотоциклом, вокруг валялись мешки, коробки и пакеты. Илья Ильич не мог толком объяснить, что случилось. Сердце, наверное. Потемнело в глазах – очнулся на земле.
Ноги у него плохо слушались, и девушке пришлось тащить его на себе до самого дома. Старик был тяжел, через каждые сто шагов приходилось останавливаться, чтобы перевести дух. Илья Ильич скрипел зубами, чертыхался, сопел. Пошел дождь, оба промокли насквозь. До хутора они добрались в темноте. Девушка уложила старика в постель, растерла его скипидаром, дала таблетку, напоила чаем с медом, а потом взяла тачку, в которой возили навоз на огород, и вернулась к мотоциклу за покупками, разбросанными по земле.
Утром старик попытался встать с постели, но у него не получилось. Девушка накормила его яичницей, напоила чаем с коньяком, и Илья Ильич заснул.
Потом она нарезала колбасы, копченого мяса, хлеба, сделала бутерброды с сыром, налила в термос чаю, подвела глаза, накрасила губы, сняла лифчик и трусы, надела ночную рубашку, накинула на плечи пальто, сложила еду, термос и бутылку коньяку в мешок, взяла ключи и пошла к сараю, стоявшему на отшибе.
Постучала в дверь.
– Эй, ты живой там?
Голос у нее дрогнул.
За дверью звякнуло.
Лона отперла замок, толкнула дверь, остановилась на пороге, вглядываясь в темноту.
– Иди сюда, – прохрипел в глубине сарая мужчина. – Здесь я.
И как только она переступила порог, он сбил ее с ног, повалил, рванул на ней пальто, навалился, зарычал, впился, ворвался, и они заколотились, забились на полу, звякая цепью, среди кусков копченого мяса, хлеба и ложек, захрипели, завыли оба в унисон, Лона вцепилась зубами в его плечо, и никогда еще ей не было так хорошо, как в тот миг, когда она ощутила на своем лице его смрадное дыхание…
Потом она помогла ему освободиться от цепи, и мужчина набросился на еду.
– Как тебя звать-то? – спросила она.
– Ипполит, – прорычал он, давясь едой.
– Смешное имя, – сказала она. – И долго ты здесь сидишь?
– Долго. – Он поднял голову, посмотрел на нее, шевеля губами. – Три тысячи сто двадцать четыре дня, если считать сегодняшний.
– Ешь, – сказала она. – Ешь, Ипполит.
В сарае пахло дерьмом, на полу валялись какие-то объедки, тряпки, в углу лежал тюфяк, на нем – подушка без наволочки и одеяло без пододеяльника, рядом на полу стояла глубокая алюминиевая миска.
Лона протянула Ипполиту коньяк – он схватил бутылку, запрокинул голову и опростал в несколько глотков.
– Соскучился? – спросила девушка.
– Чего?
– По жизни – соскучился?
Ипполит засмеялся, вытер ладонью рот.
– А ты? – спросил он.
Она усмехнулась.
– Иди-ка, – сказал он, взяв ее за руку. – Сюда иди…
– Туда пойдем, – сказала она, – а то здесь грязно.
Они занялись сексом на тюфяке.
Отдышавшись, Лона спросила:
– А теперь что?
– Что – что?
– Делать что будем?
– Пойдем куда-нибудь.
– Куда?
– Поймем, когда придем.
– А старик?
– А что старик? – Ипполит сел, стал натягивать штаны. – Разберемся сейчас с ним. Одевайся давай.
Они взяли в гараже молоток, большие гвозди и пошли в дом.
Илья Ильич не мог сопротивляться – сил не было.
Ипполит и Лона вытащили его из постели, усадили за стол. Лона держала старика, а Ипполит заколачивал гвозди. Одним гвоздем он прибил к столешнице правую руку старика, другим – левую. Гвозди были длинными, вышли с другой стороны столешницы – Ипполит залез под стол и при помощи молотка загнул кончики гвоздей.
– Да он обосрался! – сказала Лона. – Фу-у-у!
– Обосрешься тут, – сказал Ипполит. – Больно же.
Они принесли из гаража четыре канистры с бензином, одну вылили на крыльцо, другие на стены.
– Дерево сырое, не загорится, – сказала Лона. – Надо внутри все полить.
– Внутри – это слишком быстро, – сказал Ипполит. – Он сразу помрет, а я не хочу сразу.
– Погоди, – сказала Лона. – Одеться ж надо.
Она надела новое белье, платье, колготки, поправила макияж, сложила в сумку одежду, обувь, сережки, сделала бутерброды, взяла две бутылки самогона, деньги, которые старик прятал в кладовке, и голову отца, хранившуюся в подполе на льду.
– Ты еще долго там? – крикнул Ипполит.
– Иду!
Ипполит тоже переоделся – на нем были чистые брюки и кожаная куртка.
– А ты ничего, – сказал он, когда Лона вышла на крыльцо. – С такой хоть в Москву!
– Пошли, что ли, – сказала она.
– А это еще что? – спросил Ипполит. – Капуста?
– Голова, – сказала Лона. – Отца моего голова. Надо ее похоронить – тогда и жить можно.
– Ну так давай здесь закопаем. Чего таскаться-то с ней?
– Здесь жизни уже нет, – сказала она. – Пойдем туда, где есть.
– А ее нигде нет. Может, на том свете.
– Ну тогда на тот свет и пойдем – там и закопаем.
Ипполит пожал плечами, чиркнул спичкой – пламя побежало по крыльцу, по стене, – взял у Лоны тяжелую сумку, и через десять минут они скрылись в лесу.
Старик очнулся, попытался сесть прямо – получилось. Он понимал, что это еще не все, что сын не оставит его прибитым к столу умирать от заражения крови, и удовлетворенно кивнул, увидев язык пламени за окном. Огонь. Конечно. Огонь будет медленно въедаться в старое сырое дерево, пока не займется весь дом, стены и гонтовая крыша. Но прежде он проникнет в прихожую, где свалены канистры с керосином, старая одежда и обувь, проест дверь, расползется по дому, пожирая все, что попадется на пути, – полы, тряпье, столы, стулья, диван, кровать в спальне, ковры и шторы, баллоны с газом. Доберется и до иконы, которую Илья Ильич убрал с глаз долой больше двадцати лет назад, когда его сын Ипполит убил жену старика и ее дочь. Изнасиловал и убил. Перегрыз зубами глотки, весь забрызгавшись их кровью, и улыбнулся, когда отец застал его в кустах, рядом с трупами, снова улыбнулся, когда отец схватил дубину и ударил его, ударил изо всей силы, попал по плечу, а Ипполит только улыбался, глядя на отца исподлобья. Вот тогда старик и понял, что Бога нет, и сжег иконы в печке. Про эту, с Богородицей, просто забыл – она лежала в сундуке, под бельем.
А сделать это надо было, конечно, раньше, когда Ипполит изнасиловал и задушил десятилетнюю Лупу, дурочку, дочь соседки-пьяницы. Но тогда ему было пятнадцать, и, видать, парень еще чего-то боялся, а потому оттащил тело подальше от хутора и спрятал – притопил в камышах, и когда нашли Лупу, полусгнившую и объеденную рыбами, врач только и сказал, что дурочка была загрызена – и не волком, а человеком. Насчет изнасилования врач ничего сказать не мог, Илья Ильич сам догадался – Ипполит был помешан на женском и не мог упустить своего. Вот тогда и надо было сажать его на цепь. Но доказательств не было, а что там видел Бог, кто ж знает…
Мир неполон без последнего звена, без высшей инстанции, без Кого-то, Кто выносит окончательное решение, называя зло злом, добро – добром, а смородину – смородиной. Этот Кто-то был не просто выше участкового милиционера, отца, директора школы и Генерального секретаря ЦК КПСС, но вообще выше всего, над всем и над всеми. Бабушка и мать называли его Богом и показывали маленькому Илье старика с белой бородой, восседающего на облаке. Бог – это любовь, говорила бабушка. Любовь, говорила мать, бессмертие души. Но Илья, конечно, не верил, что это Бог. Настоящий Бог невидим и всемогущ, зачем ему борода и облака? Если этот, с бородой, Бог, значит, не он последний, значит, есть еще Кто-то, Кто следит за порядком, и вот в Него Илья верил, его волю готов был угадывать и исполнять.
Он верил в Него, когда женился, когда родился ребенок – Ипполит, верил даже тогда, когда жена изменила с механиком из лесхоза, а потом, не выдержав молчания мужа, утопилась, верил, потому что все случившееся не нарушало порядка, и даже развал страны и все, что за этим последовало, ничего не изменило, потому что даже это в известном смысле было частью того, что освящается свыше, как наказание является частью преступления…