ествование которых – даже знание о них – отравляет мир, лишая его смысла…
Когда он свернул на лесную дорогу, снегопад усилился.
Машина то проваливалась в глубокую колею, оставленную лесовозами, то подскакивала на гнилых бревнах, вмерзших в землю.
Внезапно раздался громкий треск, и поперек дороги рухнула ель. Андрей затормозил, вышел из машины, огляделся, сделал шаг к обочине – нога провалилась по колено в снег. У него не было с собой ни пилы, ни топора, чтобы убрать дерево, а придорожные канавы тут были слишком глубокими для его грузовичка. Вернувшись в кабину, достал карту и понял, что придется возвращаться на шоссе и километров через десять снова сворачивать в лес, чтобы добраться до деревни по другой дороге, которая, похоже, ничем не лучше этой. Убрал карту в бардачок, попытался сдать назад – машина осела, колесо во что-то уперлось.
Андрей снова выбрался из машины и справа за деревьями увидел три мутных огня, которые приближались к дороге. Через несколько минут из снежной круговерти выступили человеческие фигуры – трое мужчин с фонарями в руках шли к машине, проваливаясь в глубокий снег. Они были низкорослыми, широкоплечими, в шапках с опущенными наушниками.
– Здорово, мужики, – сказал Андрей, когда троица выбралась на дорогу. – Помощь нужна – застрял…
Один подошел к заднему борту машины, пнул сапогом колесо. Второй протянул руку, и когда Андрей пожал ее, третий ударил его чем-то по голове. Андрей навалился на того, что был ближе, они упали боком, что-то хрустнуло, и в тот же миг Андрей потерял сознание.
Очнувшись, он увидел перед собой женщину в ватнике, подпоясанную широким кожаным ремнем. В руках у нее была палка, утолщавшаяся книзу. На голове у женщины, поверх платка, была надета шляпа с узкими полями. Котелок, вспомнил Андрей, котелок как у Чарли Чаплина. Левая щека у женщины была темнее, чем правая.
– Хватит, Тусик! – крикнула женщина. – Иди сюда!
Андрей повернул голову и увидел в нескольких шагах от себя девочку в шубке, которая однообразно била толстой палкой по сугробу, из которого торчали чьи-то ноги.
– Кому говорю! – крикнула женщина.
Девочка с палкой подошла, поправила остроконечную шапку, сползавшую на лоб, шмыгнула носом.
– Что в кузове? – спросила женщина.
– Катя в кузове, – сказал Андрей. – Жена.
– Скажи, чтоб сюда шла.
– Она мертвая. В гробу.
Женщина встала на колесо, подпрыгнула, заглянула в кузов.
Девочка подошла ближе, вытирая лицо варежкой.
– Идти можешь? – спросила женщина, спрыгивая на снег.
– Нет, – сказал Андрей. – Кажется, нет.
– А ты не неткай, а попробуй.
Он попытался двинуться – правую ногу пронзила острая боль.
– Ладно, – сказала женщина, поворачиваясь к девочке. – Тащи сюда санки.
Девочка скрылась в темноте.
– Вижу, и ботинки с тебя они сняли…
– Откуда они такие?
– Из Колчина, – сказала женщина. – Колчинские они, шпана. Вечно под ногами путаются. Ну да теперь не будут. Этот точно не будет. – Кивнула на сугроб, из которого торчали ноги. Высморкалась в снег. – Куда ехал-то?
– В Красное. Там теща живет. Щурцова Марина – слыхали?
– Слыхала, – сказала женщина. – Но знать не знаю.
Девочка притащила большие санки, на которых лежал мешок.
– Ближе, – приказала женщина, подхватывая Андрея под мышки. – А ну-ка!
Она приподняла его, и Андрей снова потерял сознание.
Несколько раз он приходил в себя и опять терял сознание, когда падал с санок, заваливавшихся на кочках. В памяти остались заснеженные ели, широкая спина женщины, остроконечная шапка девочки.
Наконец санки остановились.
Андрей открыл глаза.
Вокруг было темно, пахло навозом, снег больше не падал на лицо.
– Ни щепочки кругом, – сказала женщина, выходя из темноты с фонарем в руке. – Костра не развести.
Когда она приблизилась, Андрей понял, почему ее левая щека была темнее, чем правая: половина лица у нее заросла седым волосом.
– Где мы? – спросил он.
– В телятнике мы, – сказала женщина, опускаясь на корточки. – Тусик, иди сюда, здесь солома…
Девочка вышла из-за спины Андрея и села рядом с женщиной.
– Почему Тусик? – спросил он.
– Светка она, – сказала женщина. – Мы ее Светусиком зовем – вот и Тусик.
– Дочь?
– Внучка. Дочь в Москве шлындает.
– Работает?
– А хер ее знает, что она там делает.
– А где живете?
– В Тормасове. Переждем снег и пойдем, не бойся. Тут километров пять через поле. Ноги мерзнут?
– Терпимо. А живете чем? Огородом?
– Живем…
– Народу в Тормасове много?
– Я да Тусик.
– А эти бандиты…
– Дураки они, а не бандиты.
– Я хотел сказать, если они вернутся…
– И им достанется.
– А если вам?
– Ну, значит, нам.
Она говорила спокойно, почти равнодушно.
– Есть хочешь?
– Нет, спасибо.
– Ладно, снег поутихнет – пойдем.
Ровно и тихо выл ветер, шуршал снег, падавший на шиферную крышу, болела нога, мерзли пальцы, ворочалась на соломе женщина с волосатой щекой…
Андрей лежал с закрытыми глазами на санках, боясь пошевелить правой ногой, прислушиваясь к вою ветра над темной равниной, лежал посреди русской заснеженной пустыни, рядом с женщиной, которая только что убила человека или даже двоих, рядом с девочкой, которая старательно добивала раненого, чьи ноги торчали из сугроба, рядом с людьми, которые просто выживали, как умели, как на войне, и в случае чего могли вот так же убить и его, но ему не было страшно – он вдруг понял, понял даже не умом, а всем составом своим, что ничего плохого больше не будет, нет, не будет, что все будет так, как должно быть, а должно быть хорошо, и эта странная мысль, а точнее, это странное чувство делало его равнодушным к боли, холоду, и он больше не вспоминал о жене, прыгнувшей голышом из окна, и не думал о том, что будет завтра, – он словно парил над землей, глядя на себя с высоты, на свое огромное беспомощное тело, распростертое в грязном сарае, и вся боль, и вся радость этого мира мерцала странным светом, озарявшим его жизнь, его душу, его легкую и бессмертную душу…
Он открыл глаза – перед ним на корточках сидела девочка в остроконечной шапке. Она встряхнула коробку, чиркнула спичкой и поднесла огонек к его правой ноге, к мерзлым пальцам, и Андрей почувствовал слабое тепло и снова закрыл глаза, а девочка опять встряхнула коробку, чиркнула спичкой, и вновь его пальцы ощутили тепло. Он улыбнулся, глядя на девочку сквозь ресницы, глядя на ее тупенькое маленькое личико, тонкие узловатые пальцы, державшие спичку, и опять впал в дрему, не переставая удивляться той легкости, которую обрело его тело, и радоваться той радости, которая снизошла в его душу, и подумав, что так, наверное, бывает перед смертью, и наконец уснул под ровный вой ветра и шуршание снега…
Женщина разбудила его под утро.
– Покурим и пойдем, – сказала она, вытряхивая из картонной плоской коробки две сигареты. – Будешь?
Они закурили.
Женщина села на пол, в солому, потрогала ногу Андрея.
– Она тебе носок прожгла спичками, – сказала женщина. – Дурочка ты, Тусик.
Девочка не ответила.
– Почему она не разговаривает?
– Слов не осталось – все выплакала.
Андрей вопросительно посмотрел на нее.
– Ну пошли, что ли, – сказала женщина, поднимаясь. – Пойдем, Тусик. Сейчас через поле, потом мимо Перестройки, а там и дома.
– Что за Перестройка?
– Кладбище наше.
Женщина взяла веревку, потянула, санки заскрипели полозьями по камню, подпрыгнули на пороге – Андрей закусил губу – и легко заскользили по снегу.
Было еще темно, падали редкие снежинки, далеко впереди чернел лес.
Женщина остановилась, глубоко вздохнула, перекрестилась.
Девочка протянула Андрею коробок со спичками, он зажал его в руке.
– Ну, – сказала женщина, – поехали.
Через три часа они добрались до деревни. Затопив печку и оставив Тусика присматривать за Андреем, женщина ушла. Вечером приехала Марина Щурцова, которая увезла зятя в Красное, а оттуда в райцентр, в больницу, где Андрею сделали операцию на бедре. Марина с соседями вытащила из леса грузовичок с гробом дочери, которую похоронили на сельском кладбище. Андрей так никогда и не избавился от хромоты. Через год он женился на Марине, которая была на восемь лет старше. Они выращивали на продажу свиней, а потом построили небольшую ферму, закупили быков-герефордов и стали продавать мясо в московские рестораны. Марина в свои сорок девять отважилась родить – семья прибавилась девочкой. Возвели новый дом, расширили дело. Сын Марины после службы в армии вернулся домой, женился, он и жена работали рядом с Андреем и Мариной на ферме. Они сражались с бандитами и чиновниками, заготавливали корма для скотины, охраняли ферму по ночам, растили детей, чинили машины, гнали самогон – дел всегда было невпроворот, и Андрей все никак не мог выбрать время, чтобы навестить женщину с волосатым лицом – местные звали ее Собачьей Щекой – и ее внучку Тусика. Вроде бы жили рядом, рукой подать, а съездить в Тормасово – некогда. Иногда, в редкие минуты, когда он оставался один, наедине с собой, Андрей доставал из кармана коробку спичек, подаренную Тусиком, встряхивал, улыбался, вспоминая ту страшную зимнюю ночь, погромыхивание гроба в кузове грузовичка, женщину в котелке, опиравшуюся на дубину, которой она убила человека, ее ровный голос, девочку в остроконечной шапке, ее маленькое тупенькое личико, горящую спичку в ее руке, и ту радость, которая наполнила вдруг его душу, легкую и бессмертную, и снова встряхивал коробок у уха, и снова, и снова…
Длинные тени
Эту девушку Муратов заметил вечером в ресторане отеля. Она сидела одна, склонившись над тарелкой и исподлобья поглядывая на компанию итальянцев, которые весело галдели за соседним столиком. Заказала вино, взяла бокал за ножку узловатыми тонкими пальцами, долго и недоверчиво принюхивалась, прежде чем сделать глоток. У нее было узкое бледное лицо, длинный нос с горбинкой, волосы цвета желтой меди и почти бесцветные губы. Время от времени она поеживалась, как будто зябла, хотя на ней были пиджак и юбка из плотной ткани.