На таких решениях можно было заработать или потерять целые состояния. Например, обстановка в Африке была крайне нестабильной. Там, где речь шла о земле и золоте, сразу же появлялась масса людей, для которых жизнь ничего не стоила, не говоря уже о чести. В погоне за новыми землями, за возможностью проникнуть еще глубже в этот необозримый континент, такие люди, как Сесил Родс[33] и другие, следующие за ним по пятам, привыкли мыслить категориями армий и целых стран. Жизнь отдельного человека ими в расчет не бралась.
Питт никогда не покидал пределов Англии, но он достаточно хорошо знал таких людей, чтобы понимать, что мужчины и женщины, находившиеся на самом передовом крае цивилизации, были окружены жестокой и часто внезапной смертью – или от ран, или от болезней, так как в жарком тропическом климате эпидемии были обычным делом. В этих экстремальных условиях, легко менявших понятия о добре и зле, было очень просто забыть о тех понятиях чести, которые все еще так ценились в Англии. Ставки были слишком высоки и не оставляли места для рассуждений на темы морали.
Суперинтенданту пришлось подать официальный запрос о встрече с Лео Каделлом, и только через два дня после его беседы с Парфенопой его допустили в кабинет Каделла в здании Министерства иностранных дел. Ему пришлось подождать в приемной около пятнадцати минут.
Наконец, когда Томас вошел в кабинет, Каделл встал из-за стола с выражением недоумения на худощавом лице. Его нельзя было назвать красивым, но черты его лица были правильными, а обычное его выражение было добродушным и, может быть, даже ласковым. Однако в тот день он выглядел усталым и раздраженным. Было видно, что встречаться с Питтом ему совсем не хочется и делает он это только потому, что полицейский был очень настойчив, ссылаясь на важное расследование, которое не могло ждать и в котором никто, кроме Каделла, не мог ему помочь.
– Доброе утро… суперинтендант, – произнес Лео с легкой улыбкой. Он протянул Питту руку и тут же убрал ее, как будто забыл, что означает его жест. – Не хочу торопить вас, но через двадцать пять минут я должен принять германского посла. Прошу прощения, но на эту встречу я не могу опоздать. – Чиновник указал на красивый, с кремовой обивкой стул эпохи королевы Анны. – Прошу вас, садитесь и объясните, что я могу для вас сделать.
Томас уселся и сразу же перешел к делу. Двадцать пять минут были слишком коротким сроком, чтобы успеть обсудить такой деликатный и болезненный вопрос, но он понимал, что Каделл действительно стеснен во времени.
– Тогда позвольте мне не тратить ваше время на положенные банальности, – сказал полицейский, глядя прямо в глаза дипломату. – Вопрос слишком серьезный, чтобы его можно было бросить на полпути из-за других дел.
Его высокопоставленный собеседник кивнул. Питт ненавидел подобную прямолинейность, но выбора у него не было.
– То, что я расскажу вам, не предназначено для чужих ушей, – начал он, – и я обещаю вам хранить в тайне все, что вы мне скажете, до тех пор, пока это будет возможно.
Каделл еще раз кивнул, глядя на посетителя прямым и немигающим взглядом. Если он даже и догадывался, о чем тот собирается с ним говорить, то его можно было назвать великолепным актером. Но, наверное, дипломат и должен уметь играть…
– Несколько человек, выделяющихся скорее своими возможностями, чем богатством, подвергаются шантажу, – прямо сказал Томас.
По лицу Лео пробежала судорога – такая легкая, что ее запросто можно было принять за тень от яркого света, проникающего сквозь широкие окна. Он по-прежнему молчал.
– Ни от кого из них до сегодняшнего дня не требовали денег, – продолжил Питт. – Создается впечатление, что шантажиста интересуют не деньги, а те возможности или власть, которыми обладают эти люди. Над каждым из них занесен топор, но никто из них не знает, когда и кто его опустит. Насколько я знаю, ни один из них не совершал того, в чем его обвиняют, но обвинения эти настолько утонченны и относятся к столь отдаленным временам, что оспорить их практически невозможно.
– Я вас понял, – медленно выдохнул чиновник. Он так и не отвел глаз от лица собеседника, и взгляд его был таким пристальным, что казалось, будто бы его глаза неживые. – Скажите, а сэр Гай Стэнли тоже относится к этим людям?
– Можно сказать и так.
Питт увидел, как расширились глаза Каделла и как тот втянул сквозь зубы воздух.
– Понятно…
– Боюсь, что вы не понимаете, – поправил его Томас. – У него тоже ничего не требовали, кроме малозначащей посеребренной фляжки, не имеющей никакой цены. А ее потребовали, как свидетельство покорности, и ничего более. Просто символ сдачи на милость победителя – и всё.
– Тогда почему… почему он попал в газеты?
– Не знаю, – откровенно признался полицейский. – Мне кажется, что это предупреждение всем остальным, демонстрация силы… и наличия воли, чтобы ее использовать.
Лео сидел совершенно неподвижно, только его грудь поднималась и опускалась в такт неестественно медленному дыханию. Он не стал цепляться за край стола, но его пальцы были напряжены, и было видно, что это спокойствие дается ему дорогой ценой.
По коридору кто-то прошел, но вскоре звук шагов исчез вдалеке.
– Вы абсолютно правы, – произнес наконец дипломат. – Я не представляю, откуда вы об этом узнали… но, наверное, спрашивать бесполезно. То, в чем меня обвиняют… отвратительно, и это ложь от начала до конца. Однако я знаю, что существует масса людей, которые, преследуя свои собственные цели, с удовольствием поверят в это и разнесут по всему свету. Даже если я начну все отрицать, это только вызовет сомнения у тех, кому такая идея вообще бы никогда не пришла в голову. Я абсолютно бессилен.
– Но пока вас ни о чем не просили? – настаивал полицейский.
– Ни о чем. Не говорилось даже о свидетельстве покорности, как вы это называете.
– Благодарю вас за откровенность, мистер Каделл. А вы не можете описать, как выглядело письмо? Или, если оно у вас вдруг сохранилось, то не мог бы я на него взглянуть?
Чиновник отрицательно покачал головой.
– У меня его больше нет, но я его вам опишу. Буквы были вырезаны из газеты – скорее всего, из «Таймс» – и наклеены на чистый лист бумаги. Отправлено оно было из Сити.
– Всё как и у остальных, – кивнул суперинтендант. – Не могли бы вы сообщать мне, если получите еще письма, или о чем-то другом, что, по вашему мнению, может…
– Непременно, – Каделл встал и проводил Питта до двери.
Томас не был уверен, что эта новая жертва шантажиста готова с ним сотрудничать. Дипломат был человеком большой выдержки, хотя и сильно потрясенным последними событиями. В отличие от остальных, он так и не сказал суперинтенданту, в чем его, собственно, обвиняли. Наверное, обвинение было слишком личным и задело его слишком сильно…
Но ведь и Данрайт Уайт сказал о сути обвинения только Веспасии – Питту он ни в чем не признался бы.
Полицейский доехал в кебе до Уайтхолла[34] и прошел прямо к Корнуоллису. Помощник комиссара сидел за столом, среди моря бумаг, и тщетно пытался что-то в них разыскать. Когда Томас вошел, шеф поднял на него глаза и, казалось, обрадовался, что его оторвали от поисков. На лице Джона ясно были видны следы усталости и напряжения. Глаза его были обведены красными кругами, кожа приобрела цвет пергамента, а на щеках и подбородке лежали темные тени.
Суперинтендант почувствовал приступ жалости, и в нем стала подниматься волна гнева, вызванная собственной беспомощностью. Он понимал, что все, что он сейчас скажет Корнуоллису, только усугубит его состояние.
– Доброе утро, Питт. Ну, и какие новости? – спросил Джон, прежде чем дверь в кабинет закрылась. Он внимательно посмотрел в глаза полицейскому и понял, что ничего хорошего не случилось. Было видно, как он расслабился, но не от того, что услышал хорошие известия, а от того, что ожидать сегодня было больше нечего.
– Сегодня я говорил с Лео Каделлом из Форин-офис, – сказал Томас и сел, не дожидаясь приглашения. – Миссис Таннифер была права. – Он еще одна жертва. Обстоятельства все те же.
– Форин-офис? – вопросительно повторил помощник комиссара.
– Да, и у него тоже ничего не попросили, даже мелочей.
Корнуоллис наклонился над столом и провел рукой по лицу, от бровей вверх по лысому черепу.
– Итак, мы имеем помощника комиссара полиции, судью, важного чиновника в Хоум-офис[35], банкира из Сити, дипломата из МИДа и отставного генерала. Ну, и что же нас всех связывает, Питт? – Томас ясно увидел в глазах Джона отчаяние. – Я уже сломал голову над этой загадкой. Чего же от нас могут хотеть? Я навестил беднягу Стэнли…
– Я тоже, – ответил суперинтендант, опускаясь глубже в кресло. – Он не смог добавить ничего полезного.
– Он ни в чем не отказывал шантажисту, – произнес Корнуоллис, еще сильнее наклонившись вперед. – У бедняги с самого начала не было ни единого шанса! Думаю, мы должны согласиться с тем, что его «разоблачение» было просто демонстрацией силы, призванной испугать всех нас… – Он остановился, ожидая реакции суперинтенданта, и, увидев, что тот не собирается возражать, продолжил: – Утром я получил второе письмо. Так же, как и большинство других. Оно было немного короче. В нем говорилось, что меня выгонят из всех моих клубов… их всего три, но я дорожу членством в них.
Помощник комиссара опустил глаза и посмотрел на разбросанные по столу бумаги, как будто ему было тяжело смотреть в глаза собеседнику.
– Мне нравится… иметь возможность ходить туда и чувствовать себя в комфортной обстановке… по крайней мере, нравилось, до недавнего времени. Сейчас, видит Бог, я это ненавижу. Я бы вообще там не показывался, если б у меня не было определенных обязательств, которые я не могу нарушить. – Он сжал губы. – Это ведь такие места, в которые вы можете зайти, когда вдруг появляется желание, а потом не показываться целый год. А когда опять придете, то увидите, что все осталось по-прежнему. Большие удобные кресла, в плохую погоду всегда потрескивает огонь в камине… Мне нравятся звуки огня. Они похожи на звуки живого существа, так же, как и звуки моря. И так же, как члены корабельной команды, все стюарды тебя знают. Им не надо объяснять, что ты любишь, а что нет. И так можно сидеть там одному часами, если хочется, а можно найти приятного собеседника, если есть желание с кем-то поговорить. Я… – Корнуоллис отвернулся. – Мне важно, что все эти люди думают обо мне.