– Извините, что потревожила вас, – сказала я, смущенно остановившись рядом с ними.
– Пустяки. Надеюсь, вы не сильно разочаровались. Я знаю, Джону очень хотелось бы нормально поговорить. Да и всем нам того же хочется.
– А собирался ли он или ваш муж ехать в августе на судебное разбирательство?
– Какое разбирательство? – Она недоуменно посмотрела на меня.
– На ассизы в Ланкастер, где будут судить ведьм.
– Ах да, Абрахам что-то говорил об этом. Я спрошу у него.
– Всего хорошего, миссис Лоу, мне пора.
Покинув сумрачный и запущенный дом, я оказалась на залитой жарким солнцем улице, но, по крайней мере, на меня повеяло легким свежим ветерком. Над губами у меня выступили бисеринки пота, подмышки тоже увлажнились. Мне не удалось узнать ничего полезного; скорее даже появилось такое ощущение, будто я совершенно напрасно разъезжаю по долам и весям, теряя шансы возможного спасения Алисы. А маленькая Дженнет, блаженствуя в роскоши Рид-холла и сочиняя очередные истории, мало-помалу затягивает петли на шеях всех своих родственников и их знакомых. Но ведь она всего лишь глупый ребенок.
Я не представляла, как мне выручить из этой ловушки Алису. Джон Лоу не считал ее ведьмой, но не мог членораздельно сказать об этом; ее родному отцу безразлично, что с ней будет, а ее бывшего хозяина беспокоит только процветание собственного заведения. Кто же еще мог выступить в ее защиту? По дороге домой я напряженно размышляла об этом, однако, казалось, я блуждаю по заколдованному лабиринту, вообще не имевшему выхода.
Заехав наконец на конный двор Готорпа, я почувствовала себя такой уставшей, словно целый день возила мешки с кирпичами. Однако мои грустные мысли озарила тлеющим угольком одна интересная задумка. Надо только дать ей разгореться, хорошенько продумав новый план.
Глава 20
Придя домой, я узнала, что Ричард опять уехал в Престон, что, по моим предположениям, могло также означать и Бартон, в силу его близости к Престону. Он не оставил записки, и мне подумалось, что он мог рассердиться на меня; однако я тут же вспомнила, что, если быть справедливой, как раз сама имела право злиться на него, но почему-то злости во мне не осталось. По крайней мере, в его отсутствие мне не придется осторожничать с моими «сумасбродными прогулками», как он называл их. Правда, раньше, до последних волнующих событий, он потворствовал им и даже восхищался моими одинокими блужданиями, моей способностью выехать из дома в полном порядке, изысканно и аккуратно одетой и причесанной, а вернуться лохматой, грязной и промокшей. Мог ли он не понимать, что былые блуждания объяснялись еще ребяческим стремлением к неизведанному, но теперь они обрели четкую, важную цель? Зайдя в кабинет, я взяла чернила, перо и бумагу, и поднялась в свои покои.
Следующее утро выдалось солнечным и безоблачным. Я взяла два письма с письменного стола и сунула их за пазуху. Накануне вечером у меня опухли пальцы, а в груди возникло странное ощущение стеснения. Я отбросила навязчивые мысли о том, что солнце моей земной жизни клонится к закату, приближая мой переход в мир иной. Возможно, смерть следует за мной по пятам, пугает меня, прячась в моей тени, и в любой момент может накрыть меня своим черным плащом. Собравшись с духом, я посмотрела на статуи Благоразумия и Справедливости и решительно направилась вниз по лестнице.
Открыв дверь, Кэтрин Ноуэлл взглянула на меня глубоко озабоченными глазами.
– Флитвуд? Какая вы ранняя пташка! Заходите.
Опершись на дверной косяк, я погладила рукой свой живот.
– Кэтрин, пожалуйста… мне нужна помощь. Мой ребенок… у меня начались боли. Мне нужна моя повитуха.
– Вы приехали одна? А где же Ричард? Флитвуд, с таким большим животом, вам, уж конечно, нельзя ездить верхом.
Она помогла мне войти в дом, и я осознала, что в ее голосе прозвучал откровенный страх. Я издала очередной стон.
– Где у вас болит?
– Боли начались вчера. Я старалась не замечать их, но… Кэтрин, ведь время еще не пришло, слишком рано.
– Насколько сильна боль? Она приходит время от времени?
– Нет, какая-то постоянная боль.
Я позволила ей проводить меня в большой зал, где она занималась рукоделием, вышивая подушку. На раздвижном столе лежали булавки, наперстки и моточки ниток, и мне сразу вспомнился Малкинг-тауэр и то, что Элисон Дивайс всего лишь хотелось немного булавок. Кэтрин помогла мне сесть в кресло.
– Может, послать за лекарем? За доктором?
– Нет. Кэтрин, мне необходима моя повитуха. С тех пор как Алису посадили в тюрьму, мне с каждым днем становится хуже и хуже. Но до ее ареста я чувствовала себя нормально. Роджер говорил, что он попытается освободить ее, но мне она необходима в Готорпе уже сейчас. Я спрашивала его, не может ли она пожить со мной до суда… я не позволила бы ей никуда сбежать, мы с Ричардом обещали держать ее взаперти. Пожалуйста, попросите Роджера об этом тоже.
Все это я говорила, с трудом переводя дух, и Кэтрин передала мне кубок эля, незаметно принесенного почтительным слугой. По сравнению с суматошной жизнью в доме Лоу, здесь царила такая же, как у нас в Готорпе, спокойная сдержанность. Отец Роджера строго взирал на меня со своего портрета.
– Роджера нет дома… не помню, куда он поехал. Ох, Флитвуд, я так разволновалась. Скажите мне, чем я могу помочь вам?
– Мне нужна Алиса, – слабым голосом произнесла я, – нужно вызволить ее из тюрьмы. Только она способна облегчить мою боль; она знает много лекарственных трав и умеет делать целительные настойки.
– Может, пока спросить совета у аптекаря? Давайте я пошлю нашего слугу, он быстро доскачет до него.
– Нет. Мне нужна Алиса. Только она способна помочь мне. Только Алиса. Уже нет времени писать письмо Роджеру или в замок… придется съездить туда самой, чтобы получить ее помощь.
– Нет, вам лучше вернуться домой… но для начала вам необходимо отдохнуть у нас. Я прикажу приготовить для вас комнату и сообщу Роджеру, когда он вернется, что ради вашего здоровья надо освободить Алису.
Мне вдруг подумалось, каково жить под замком в одной из множества комнат дома Роджера. Не намного лучше, чем в темнице Ланкастера: он ведь мог запереть меня, а ключ выбросить.
– И вы думаете, Кэтрин, что сможете убедить его выпустить ее? – простонала я.
Ее глаза исполнились сочувствия, морщинистое лицо помрачнело. Она растерянно помолчала, подыскивая слова утешения.
– Я знала одну отличную акушерку из Ливерпуля, но, с тех пор как я общалась с ней, прошло много лет, и теперь даже не представляю, как с ней связаться и…
– Нет, мне необходима именно Алиса.
Кэтрин страдальчески заломила руки.
– Флитвуд, я… Ее же посадили в тюрьму Его Величества. Я не представляю, как…
– Только до суда, – быстро вставила я, – боюсь, моя жизнь в большой опасности.
Впервые в моем голосе прозвучал страх, и на сей раз я говорила правду.
– Но эту женщину обвиняют в колдовстве. А такое обвинение чревато смертной казнью; ей не позволят свободно бродить до суда. Она же может сбежать!
Внезапно я осознала, что за нами следят, причем не строгие живописные лица с картин на стенах этого парадного зала. Оглянувшись в сторону двери, я увидела пристальный взгляд пары больших бледных глаз. Дженнет Дивайс продолжала откровенно разглядывать меня, и в ее взгляде светился не по годам цепкий и трезвый ум. Я понимала, что смешно бояться ребенка, но от нее исходила сила какого-то пугающего хитроумия. Ведь ухитрилась же она украсть мое ожерелье, да так, что никто этого даже не заметил! Не хотелось бы мне, чтобы она жила в моем доме, беззвучно скользя по половицам и, точно привидение, возникая в дверных проемах.
– Кэтрин, не могли бы вы попросить кого-то из слуг позаботиться о моей лошади? В спешке я просто оставила ее возле входа, надеюсь, она еще никуда не забрела.
Живо поднявшись с кресла, Кэтрин быстро ушла, стремясь хоть чем-то помочь мне. После ее ухода, Дженнет проскользнула в зал, прошла к камину и опустилась на колени перед одним из жестких дубовых кресел. Очевидно, принеся с собой какие-то обрезки ткани, она принялась раскладывать их на сиденье. Не в силах скрыть любопытства, я встала и направилась к ней.
– Что это у тебя, Дженнет?
Я заметила, что сложенные обрезки связаны нитками так, что походили на человеческие фигурки – верхний узел отделял головку, а благодаря остальным завязкам обозначились ручки и ножки. Раньше мне приходилось видеть таких тряпичных куколок в церкви, их использовали для того, чтобы успокоить плачущих малышей, зажав куколок в кулачках, они разглядывали их и переставали плакать. Заглянув в ее родной дом, я убедилась, что Дженнет не избалована игрушками.
– Кто тебе дал их? – спросила я. – Роджер?
– Я сама сделала, – ответила она своим резким писклявым голоском.
– Какая умница, ты еще и набила их чем-то. Что у них внутри?
– Овечья шерсть.
Несомненно, она принесла их сюда специально, чтобы показать мне, подобно тому, как кошки приносят пойманную мышку к ногам хозяина. Я посмотрела на ее бедное, бесформенное платье: все в ее облике свидетельствовало о несчастной, лишенной родительской заботы жизни. И из-за этого ребенка теперь несчастье ждет многих других людей. Мне захотелось схватить ее за тощие плечики и встряхнуть так, чтобы у нее лязгнули зубы и вытаращились глаза. Мне хотелось накричать на нее, чтобы она отказалась от всех своих слов, от всей той лжи, что она наболтала своим хитрым язычком. Мне даже смотреть на нее было противно. Я вернулась обратно на кресло.
Дженнет выразительно что-то нашептывала, и от ее шепота у меня невольно зашевелились волосы на голове.
– Что ты там бормочешь? – так резко спросила я, что она изумленно оглянулась и смерила меня презрительным взглядом.
– Молитву об утолении жажды, – с невинным видом ответила она.
– И как же она звучит?
– Crucifixus hoc signum vitam Eternam. Amen