— Да Господу Богу целый день понадобился, чтобы из дерьма пошло человечество, а этому, значит, хватило трех секунд, чтобы развернуть обратно?
— О, да вы теолог! Но теология пока еще не вполне точная наука. Особенно, когда начинает сопоставлять времена и нравы. Посудите сами, сколько нужно времени и труда, чтобы вырастить человека? А чтобы нажать на спусковой крючок, не нужно и трех секунд. Вот это и был «эффект спускового крючка». Как на горном склоне: выскочили из палатки, издали мерзкий звук — и сходит лавина.
— Там эхо разносит по горам...
— Телевизионное эхо разнесло мерзкий звук по всей земле, и он везде нашел отклик, а у нас, с нашей всемирной отзывчивостью, усилился многократно.
— Чего это, мы хуже всех, что ли?
— Да нет, вся беда в том, что мы, в определенном смысле, лучше всех — по крайней мере, так себя ощущаем. Наша всемирная отзывчивость — вовсе не миф, она есть. А что в основе отзывчивости? Восприимчивость. И у кого же она особенно сильна? У детей. Поэтому они сильнее подвержены психическим воздействиям. Поэтому они живут чувствами и впечатлениями, непредусмотрительны, непредсказуемы, склонны к крайностям. И, в особенности, склонны к подражанию. Это и сказалось.
— Знаете, это все какие-то такие абстракции... Тут у вас чисто конкретные скоты не дают жить, дышать, уродуют людей, детей... А вы философствуете.
— Простите, а в то, ваше, время вы ничего такого не замечали?
— Да какое «не замечал»? На каждом шагу. Я же бизнесом занимался, торговлей.
— И многие вам мешали?
— Легче сказать, кто не мешал, потому что таких, кажется, не было. В торговле особенно... Эти душат, те сосут, там вымогают, тут кидают, по обе стороны прилавка воруют, никто ни черта не делает, а если делает, то так, что лучше бы не делал, — тебя просто жрут, живого, снаружи — оводы, пиявки, вампиры, внутри — глисты, микробы...
— Да, мне это знакомо. Но скажите, откуда взялись все эти паразиты и кровососы? Пришлые, мигранты?
— Да нет, с теми как раз можно было, те работали — ну, кроме бандитов.
— Но милиция-то с бандитами боролась?
— Вы — чего?..
— Ну, все бывает. Но вы предложили хороший образ: живой организм. Воспользуюсь, с вашего позволения. Видите ли, есть организмы скелетные и панцирные, а есть мягкотелые, бесскелетные сгустки живой материи, перетекающей из одной внешней формы в другую. Вот наше общество — такой текучий бескостный организм, не способный держать самого себя. Мы всегда жили в той или иной жесткой государственной форме - самодержавной, тоталитарной, авторитарной, а если случались промежутки, общественный организм растекался и пузырился кровью — наступало смутное время. И нынешнее ОПОС, которое вам не слишком нравится, что неудивительно, — это жесткая структура, выделившаяся из бесформенного тела, но не как его часть — скелет, поддерживающий организм, а как метаморфная колония, паразитирующая на породившем ее организме. И боюсь, что прогноз для организма неутешителен.
— Заедят до смерти?
— Нет, иначе. Отдельные паразиты запрограммированы на рост за счет организма хозяина. И когда их много, хозяин гибнет, а вслед за ним — и паразиты. Каждый отдельный член ОПОС — такой же слепой эндопаразит, но организация уже предполагает какую-то форму «осознания» — или хотя бы учета ситуации и последствий: организм хозяина нельзя убивать. И вырабатываются «понятия»: свои законы беззакония, свое правосудие без права. У антропофагов вырабатываются диетология и этика людоедства.
— Так что — ждать, когда все людоеды станут вегетарианцами? Или что?
— Ну, можете не ждать, а, скажем, заняться миссионерством. Они очень любят миссионеров, уверяю вас. Лечите их Словом. Тем неизреченным, которое было вначале и все привело в движение. Или тем, которое в конце концов изрекли: «Недвижимость»!
— Дубиной их надо лечить. Они этот язык лучше поймут.
— Вы и лингвист! Но языком дубин они владеют лучше вас: это их родной язык. Они, кстати, и покрепче вас, они ведь мясо едят.
— И я буду есть! Их мясо!
— Ну что ж. приятного аппетита, Ланселот Петрович. Но знайте: как бы вы ни решили ваши «диетические» проблемы, мы вас ждем. До свидания.
«...О чем я? Да, о дерьме. С большим философским вопросом: откуда в таких количествах и что же из этого вырастет. И почему становится уже неестественным просто жить и давать жить другим. Может, нас в самом деле стало слишком много? и мы выживаем друг друга из своего индивидуального пространства, как пауки в банке? А в той деревне, где этого фермера выживали, тоже было мало пространства? Ну, теперь оно полностью свободно - и никому не нужно... Или это десятилетиями нараставшее количество человеческих мерзостей переходит в какое-то человеческое качество? Да нет, если бы все шло в одну эту сторону, так мы бы уже сожрали друг друга. Значит, что-то, какая-то все-таки совесть нас еще удерживает на этой наклонной плоскости, которая, похоже, становится все наклоннее. Как палуба кренящегося корабля. Выпрямится? Может быть — если еще не все помпы разворовали. Ведь совесть это же голос народа в человеке, и что он шепчет? «Ты это еще не спер? Торопись, опоздаешь..» Да мне-то что, на кой черт мне все эти этики... этикетки.. Когда мне раскрывает объятия чудная заботливая фирма «Секонд хэнд лайф лимитед» и вкрадчиво-любезный господин Ян, чем-то напоминающий черную дыру незакрытого люка, радушно приглашает меня стать вторичным сырьем чьей-то жизни. Секонд хэнд лайф — это мой выбор? А что, в стране незакрывающихся люков — выбор вполне естественный... Я этого достоин? Это все, чего я достоин?..»
«И если гады вызывают у вас такое отвращение, что вынуждают ускорить шаг в вашем восхождении, то их существование — оправдано!»
— Ну. что решил, дед?
— Все решил. Не полечу с вами. Здесь остаюсь.
— А ведь обещал.
— Не надо, ничего я не обещал. Я обещал подумать — я подумал. Есть дела и здесь.
— Надо было тебя на СМ-то проверить...
— Да пошел ты!.. Проверять они меня будут, сопляки.
— Ну, ты же сейчас говорил не с сопляком...
— Да тоже хорош! «Синдром, синдром, от ящика все несчастья». Своя-то задница прикрыта, а вас подставляет, романтиков недоделанных.
— Если кто и подставляет нас, то не он, а другие.
— Да много вы понимаете? Кто другие?
— Не важно. Меньше знаешь..
— Ой-ой, конспираторы! Подпольщики! Кальсоны на голове - сигнал тревоги...
— Тебя по городу кто возил?
— А то ты не знаешь! На ближайшей тайной сходке передай ему мой воздушный поцелуй!
— Он его уже получил. Его только что забрали, хотя он просто бомбила.
—...Ну, меня же вы вытащили
— Мы не боги. .. Ладно, нет так нет. Что делать собираешься?
— Бриться.
— Угу. Ну-ну. Там все есть.
— Улетать будешь — ключи не забудь оставить где нибудь под ковриком... Мне сидеть тут долго еще?
— В связи с изменившимися обстоятельствами улетаем сегодня. Отсюда. Через сорок минут.
— Прямо отсюда, с кресла?
— Машина в дальней комнате. После этого ты свободен. Счастливо оставаться.
— Приятного путешествия!
— Дверь я не запираю, можешь подойти посмотреть. Ну вот, пожалуй, и всё... Да, вот еще: сюда потом не приходи. Кальсон на окне не будет, и вытаскивать тебя будет уже некому.
«...Нет, даже не так. Эту черную бездонную дыру незакрытого, никогда не закрывающегося люка мы — каждый — носим с собой, в себе, и она в любой момент готова нас принять. Едва только мы станем этого достойны — в тот же миг... А Люська что будет делать, с кем ругаться, кому суп варить?.. Да что же это за слюни за такие? Я мужик еще или уже что?! Все, кончаем это.
Генка! Не для тебя писал, но — не важно. Я тут на работу устраиваюсь... В общем, могу надолго уехать — мать береги, понял? Другой у тебя не будет. И башку береги! Ну, в общем, ладно. Приезжай к ней, с Надеждой приезжай А лучше всего — детей нам надо! И ей дело будет в жизни, понял? И — и всё».
«Подступила ко мне справедливость, и разбил я кумиры мои и устыдился себя. Покаянию подверг я себя и заставил себя глядеть, куда глаза б мои не глядели, — и любовь туда же нести».
— Олег!.. Олег, слышь!.. Передохни, работяга.
— О, без бороды — прямо, как человек!
— Да, брился, брился, и чего-то скучно стало. Вот, пришел на вас посмотреть...
— Ну, смотри. Только под ногами не путайся.
— А ты чего ж один? Вроде время уже.
— Подойдут. Своевременно или несколько позже.
— Хм. Я в твои годы тоже так говорил... А что, этот ваш заместитель тоже летит? Или это «лишний вопрос»?
— Угу.
— Это, значит, и есть ваш «Промыслитель-1»? Не впечатляет... А экипаж машины боевой? Один? Или двое?
— Один... Или двое.
— Поня-ятно. А, скажем, целую десантную группу — слабо?
— Слабо...
— Маломощная машинка-то. Водитель, значит, в кабине, а пассажир — в кузове, чтоб ветром времени обдувало?
— Угу.
— Поня-ятно... Так чего ж не идет-то никто?
— А кто тебе нужен?
— Да мне никто не нужен. Значит, это и есть вся ваша организация: два конспиратора и призрак. Негусто, прямо скажем.
— Тебе-то что?
— Да ничего... Ты, кстати, на синдром этот хотел меня проверить. Проверяй! Не верю я в чушь эту.
— А во что ты веришь? Эта «чушь» наукой доказана.
— Ну, и в науку эту не шибко верю. Я верю в то, что надо что-то делать... Но здесь я ничего не могу. Там, худо-бедно, а все-таки мой мир, мое время. Ну... типа того что... надо в своем времени что-то делать. Пусть даже не своевременно, а несколько позже. Ну, короче, я тоже... Гомер!
— Где ты шляешься? Минуты остались.
— У меня таки две новости, и я знаю, с какой начать. Во-первых, я здесь, а во-вторых, за мной такой роскошный хвост, как ни у какого павлина!..