Музыка была не такой хорошей, как на бабушкиных пластинках. Иногда не в такт топала балерина в розовой юбочке. Свен морщился, отмечая разрывы в серебристых нитях, струящихся из-за занавески.
— Почему нельзя видеть, как делают музыку?
— Почему? - Папа хрустко сложил газету, поглядел на Свена поверх очков — удивленный первым внятным вопросом сына. — Ну. потому... Не обязательно видеть, как делают некоторые вещи.
Свен переступил с ноги на ногу. Переспросил упрямо:
— Почему?
— Свен, малыш, — вмешалась мама Торопливо пригладила сыну взъерошенные волосы, одернула рубашечку. — Чтобы носить одежду, не обязательно видеть, как ее делали, правда? Или часы. В каждом доме есть часы, но почти никто не знает, как их делают...
— В каждом мастерстве есть свои секреты, мальчик. — сказал папа, снимая очки и улыбаясь: — Но если ты хочешь научиться...
— Я мог бы научиться делать музыку?
— Я так и знал, — папа нахмурился, опять зашуршал газетой: спрятался за мятый лист, похожий на снег, истоптанный птичьими лапками: — Я говорил, что все эти пластинки и концерты пора прекращать.
— Конечно, милый. — поспешно согласилась мама. — Но он еще маленький и не понимает...
— Свен, малыш, — тихонько объяснила мама вечером, поправляя на кроватке сына одеяло: — ты огорчил папу. Ты ведь знаешь, что он делает на заводе часы. И он надеялся, что ты тоже... Что тебе будет интересно...
— Клетки для птичек, — перебил Свен, думая об огромных кухонных часах, где была заперта испуганная черноглазая кукушка. Всякий раз, когда часы содрогались, гулко отмечая окончание очередного часа, птичка пыталась вырваться наружу, отчаянно трепеща крыльями; но блестящий металлический крюк опять утаскивал ее обратно, в темную жуткую глубину, где шевелилось и тикало. Свен жалел до слез бедную узницу — однажды он попытался освободить ее; но был пойман сам и строго отчитан мамой.
— Что? — растерянно переспросила мама.
— Я не хочу делать клетки для птичек, — совсем тихо и неразборчиво пробурчал Свен, прячась под одеяло. Ом зажмурил глаза, представляя, как страшно жить внутри часов, и думая о своей собственной клетке, выход из которой все еще был крепко заперт.
После долгих уговоров мама сводила его еще на несколько концертов.
Везде была черная занавеска, надежно скрывавшая людей в крылатых мантиях. Свен представлял, как они заходят за эту занавеску, сбрасывают мантии, и... и... наверное, под темной тканью прячутся какие-то особенные люди? Может, у них крылья под этими плащами?
Музыкантами обычно становились дети музыкантов. Исключения дозволялись редко. Раз в год в столичной музыкальной школе устраивали публичные прослушивания для выявления талантливых детей. Тех, кого строгая комиссия находила достойными, потом под наблюдением наставников допускали к тайнам искусства.
Лестью, уговорами, мелким шантажом Свен заставил маму повести его на прослушивание. Ему нужно было попасть за черную занавеску. Любой ценой. Он не любил себя все больше с каждым днем — капризного, лживого, противного мальчишку. Тот, другой, огненно-крылатый, все больнее и отчаяннее бился внутри, задыхаясь и требуя свободы. И все больше ненавидел свою отвратительную темную оболочку. «Кто я?» — иногда думал Свен, и эта мысль пугала его. Тот, огненный? — или этот, которого видят все остальные и он сам, когда глядится в зеркало?
Прослушивание оказалось совсем не таким, как представлял Свен.
Десять скучающих дядь и теть сидели за длинным столом. Украдкой позевывали, перебирали бумажки, пили воду из пластиковых стаканчиков. Экзаменовала детей очень худая женщина с волосами, затянутыми в узел на затылке так туго, что кожа на сердитом костлявом лице, казалось, могла лопнуть в любой момент.
Свен, комкая в потной ладони бумажку со своим номером, на негнущихся ногах приблизился к столу.
— Пожалуйста, Ада Юльевна, — велел седой львиноголовый человек в центре стола. Худая женщина неприязненно посмотрела на Свена и неожиданно тонким голосом напела:
— Та ти та, та-та-та...
— Ну, мальчик, — подбодрил Свена седой, — повтори.
Свен угрюмо молчал. Он не умел петь — и не понимал, зачем это от него требуют.
— Гхм, — сказал лысый старичок, сидевший с краю стола, — тогда, манерное, следующий? Ада Юльевна, будьте добры...
— Следующий! — громко крикнула женщина, вырвав из ладони Свена номерок и подталкивая мальчика обратно к двери.
Свен сделал несколько шагов. Ноги не слушались. «Черна занавеска, — вспомнил он. — Мне нужно туда попасть. Нужно!»
Он обернулся.
— Подождите! — крик получился отчаянный и сиплый, не громче шепота. Но его услышали.
— Подождите, — велел седой, жестом останавливая хмурящуюся Аду Юльевну.
— Я покажу, — торопясь и опасаясь, что его перебьют, Свен опять шагнул к столу. — Подождите Я покажу. Вот, сейчас. Гайдн. Симфония двенадцать Ре мажор — Он вынул из свое памяти ткань с этим названием, подбросил в воздух, легко перебрал нити — одну за другой, тронул соединения, заставляя их замерцать...
— Хорошо... — услышал он довольный голос седого. — Хорошо. А что-нибудь еще?
Свен кивнул. Краем глаза заметил недоуменно вскинуть тонкие брови Ады Юльевны, поощряющую улыбку седого. И послушно отложил Гайдна и перешел к Бетховену
— Вам это ничего не напоминает, профессор? — обратился седой к лысому старичку.
— Гхм, — старичок побарабанил пальцами, строго покосился на Свена, — Лео Фран, пожалуй
— Гениальный Лео. — кивнул седой, довольно жмурясь, - мне повезло его увидеть один раз....
— Скажи, мальчик. — старичок вдруг прытко соскочил со стула, цепко ухватил Свена за плечо, — а где ты мог видеть дирижера за работой?
Его приняли.
Занятия в школе начинались осенью. Пока Свен иногда приходил в кабинет к седому господину Эдуарду — разбирать музыку.
Свен выжидал. Он чувствовал, что приблизился к черной занавеске так близко, как это возможно. Осталось откинуть ее — и войти внутрь. Теперь нельзя было поторопиться — и допустить, чтобы его выгнали из зала и пришлось опять начина все заново.
В конце лета господин Эдуард подарил Свену и родителям пригласительные билеты на концерт приезжего Музыканта.
— Этот — самый лучший. — сказал он, передавая билеты. Ну, ты сам увидишь.
На концерте Свен отыскал седого.
— А, малыш, — обрадовался тот, — ну как? Тебе нравится?
Свен покивал, восхищенно блестя глазами, переполненный новой Музыкой до краев. Эта Музыка была, действительно, хороша - нужно было изменить совсем немного для того, чтобы она стала настоящей — сильной, совершенной, ослепительно-огненной
— А можно... — робко попросил Свен, дрожа от нетерпения, можно мне было бы посмотреть...
Седой улыбнулся восторженному и просительному лицу Мальчика.
— Почему бы нет? Ты ведь теперь наш, верно? Пойдем, я тебя познакомлю. Он — мой хороший приятель.
Когда черная занавеска качнулась уже за его спиной, у Свена на минуту потемнело в глазах На ощупь бархат был мягким и шершавым. Ничего особенного. Сдерживая торопливое дыхание и отчаянно вцепившись в руку господина Эдуарда, Свен озирался по сторонам.
Сначала Музыкант показался Свену похожим на птицу. Быстрые движения, тонкий крючковатый нос, острый темный взгляд. Крылья... Мантия мятой сброшенной шкуркой распластать на стуле; белая рубашка обтягивала узкую спину. Крыльев не было. Свен разочарованно перевел дыхание. Музыкант был самым обыкновенным. Как же у него получается? Как?..
— ...Тот мальчик, о котором я рассказывал Сыграй ему, Виль. Немного. Он никогда не видел, как играют музыку.
— Не вопрос. — темноглазый Виль улыбнулся — на миг ослепительно блеснула полоска зубов между тонких губ. Развернулся черно-белым вихрем; плеснули широкие рукава рубашки. Между острым смуглым подбородком и вздернутым плечом очутилось нечто, причудливо выгнутое, в быстрой руке мелькнул тонкий стержень.
Музыка волной обрушилась на Свена, перебив дыхание. Оборвалась на миг, замерев танцором перед пропастью, — и снова рванулась - выше и сильнее. «Не так, не так, — отчаянно подумал Свен, следя, как Музыка рождается из прикосновений тонких нитей в руках теперь почти крылатого Виля. — Вот здесь — не так»...
— Ну что, понравилось? — сверкнув улыбкой. Виль склонился над мальчиком, недоуменно разглядывая его застывшее лицо
— Что, Свен? — встревоженно спросил господин Эдуард — Понимаешь, он никогда раньше не видел...
Свен, с трудом различая их голоса — как будто сквозь толщу воды, слепо и упрямо тянулся к странным предметам, все еще зажатым в быстрых руках Виля.
— Это скрипка, — сказал Виль, — а это смычок. Струны.
— Дай ему. — попросил Эдуард. Виль медлил. — На минутку. Малыш, ты хотел знать, как получается музыка, верно? Вот. Смотри.
Уже дотрагиваясь до гладкого бока скрипки, Свен знал, что все бесполезно
— Эта — самая лучшая? — дрожащим голосом спросил он на всякий случай.
— Что?
— Раз вы — лучший, она тоже — самая лучшая?
— Да. Лучшая, — серьезно подтвердил Виль, наконец разжимая руку и строго следя за тем, как мальчик берет инструмент.
Свен погладил теплое дерево, тронул лезвие струны, соединил его с тонкой нитью смычка. Сквозь слезы он почти не различал склонившихся лиц.
— Что с тобой малыш? Что?
Не глядя, он сунул обиженно загудевшую скрипку обратно руки Виля.
Бархатная занавеска, так долго не пускавшая его вовнутрь тайны, с обратной стороны оказалась мятой и тусклой. Он отшвырнул ее в сторону и вышел, не обернувшись.
— Мальчик? Что случилось?
Спотыкаясь, налегая на кресла, задыхаясь от отчаяния и рыданий, он оттолкнул чьи-то заботливые руки, потянувшиеся из зала.
Все было напрасно. Все. Сотни ярдов правильно сплетенных огненных нитей никогда не станут парусами. Паруса бесполезны для утлой лодочки. Тот, крылатый, внутри Свена, бессилию бился и плакал, осознавая, что заперт навсегда. Музыка, прекрасная огненная Музыка, которую он считал своим спасением, инструментом для побега, оказалась такой же узницей, как и он сам. Она была безжалостно и наглухо заперта в уродливом кусочке дерева и накрепко связана острыми лезвиями писклявых струн...