— Блин! Ладно, давай голубятню дяди Пети. Она меньше водокачки.
Мишка уставился на дощатый потолок, вывернул нижнюю губу и замолчал на полторы минуты.
— А, черт с ним! Давай голубятню! — выдохнул он наконец и тут же извлек из ящика с инструментами молоток.
— Миш, а можно я?
— Но только аккуратно. Не лупи со всей дури. Слегка тресни, она сама развалится.
Я треснул.
Чтобы ночь не гибла понапрасну, мы пошли к ларьку и взяли себе по паре бутылок пива. Возвращаясь, свернули к голубятне, осмотрели и ощупали ее со всех сторон. Как и следовало ожидать, с голубятней ничего не приключилось. Она, казалось, стала еще прочнее, а птицы внутри засмердели еще пуще. Мишка приободрился, и мы повернули назад к ларьку — выпить еще по две бутылки. Дружба наша, в последнее время напоминавшая размокшую глину, вновь обратилась в цемент и затвердела на веки вечные.
Исповедь наутро после таких ночей наиболее уместна. Ибо никогда раскаяние в загулах не достигает таких глубин, как в время пивного похмелья. Даже не знаешь, то ли это сумасшедшая головная боль пробуждает заспанную совесть, то ли сама совесть вопиет столь громко, что начинает потрескивать череп. И о том, что жизнь моя есть день мой, можно тихо прохрипеть только после получаса в душе и трех кружек зеленого чая. На кухне, облаченный в один халат, я долго играл телевизионным пультом, перебирая каналы, прибавляя и убавляя звук — тщась найти хоть что-нибудь созвучное вялому и монотонному копошения едва живого духа. Устав, осмелился наконец расшторить окно, с шести утра беременное солнечным днем. И стал наблюдать, как на ухабах пролегавшей за двором дороги вздрагивают машины. Для кухни это зрелище стало премьерой: никогда раньше из окна дороги видно не было. Я не сразу сообразил, почему вдруг обнаружил ее теперь. А когда сообразил — накрепко вцепился в подоконник. Косая крыша голубятни, прежде загораживавши дорогу, теперь исчезла. Исчезла...
Когда я слетал вниз по лестнице, на ходу застегивая джинсы, то еще надеялся, что все это — просто одна из тех злых шуток, которые природа играет с полутрезвым сознанием. Что за дверью подъезда я вновь обнаружу двор в его изначальном, привычном виде. Но выпрыгнув на улицу, я первым делом увидел перекошенное тоской лицо Бабаевны, тащившей куда-то предлинную гвоздатую доску. Несколько человек бодро, как на субботнике, разбирали завалы. А дядя Петя нервно перетаптывался на месте. Из стороны в сторону размахивая шестом, к концу которого была привязана красная тряпка. Ею он подавал тайные знаки своим обездомевшим и обезумевшим птицам, стаей носившимся над пятиэтажками.
Мельком взглянув на руины голубятни, я помчался к гаражам. Мишка сидел у макета на своем чердаке, оперевшись подбородком на руки и слегка закусив правый указательный палец. Когда моя верхняя половина высунулась из проема в полу, он лишь немного скосил глаза в мою сторону, после чего вновь уставился на стенку. Я стал тупо и бесцельно расхаживать вокруг макета, грея трясущиеся руки в карманах.
— Если ты так бодр, то, наверное, уже придумал, что делать, — наконец прогундел он сквозь пальцы.
— Не издевайся.
Он сидел, а я наматывал круги. Я наматывал круги, а он сидел. Наконец я тоже решил присесть. Резко повернувшись к Мишке, я задел бедром край макета. Задребезжало что-то пластиковое. Мишка вскинул голову с вытаращенными белыми глазами и, ухватив меня за штаны, так сильно дернул в сторону, что треснул шов, обнажив мою голую ногу. Чтобы удержать равновесие, я уперся рукой в стену.
— ...л-ллядь! — сказал я.
— Прости, — сказал Мишка.
Ночь прошла без сна. Я листал книги, пялился в телевизор, молотил по компьютерным клавишам — пытался хоть как-то отвлечься от тяжких мыслей. Сбегал к ларьку и хватанул водки. Впервые она не возымела ни малейшего действия. Я не мог читать, не мог думать об учебе, не мог пьянствовать, не мог жить, сознавая, что в каких-то двух шагах, в убогих гаражах, затерянных в провинциальной глуши, рождается нечто, доселе не ведомое человеку. И что я — представьте только! — я один из двух людей на земле, которым доступна эта страшная и изумительная тайна. Избранник! Апостол, пардоньте за патетику! Уже в восьмом часу утра ноги сами понесли меня в гаражи. Я знал, что застану Мишку там: он-то точно не должен был сомкнуть глаз.
Когда я вошел, Мишка втаскивал на второй этаж раскладушку.
— Решил пока перебраться сюда. Родакам сказал, что так легче к экзаменам готовиться. А там еще что-нибудь придумаю.
— Будешь теперь круглые сутки здесь дежурить?
— А что делать? Скажи, ты знаешь, как поступить?
— Не знаю...
— Вот и я не знаю!
— И до каких пор ты?..
Мишкины глаза вдруг зачернели такой яростью, что у меня пропало желание продолжать расспросы. Раскладушку наверх мы заносили вдвоем, чертыхаясь и матюгаясь по очереди.
— Наверное, это моя расплата, — сказал Мишка чуть погодя. — Я слишком прикипел к нему. Все остальное было как бы между делом. Учеба — между делом, семья — между делом, друзья — между делом... Теперь придется на нем жениться.
— Послушай, а что ты так горюешь? Я вот ночью подумал, что у нас... у тебя же теперь власть в руках. Власть над целым городом!
— Что-то я не уверен в том, что очень ее жажду.
— Да ладно! Любое разрушение можно же и во благо...
— Ну давай, давай! Интересно, много ли ты тут блага найдешь.
— Черт! Как же ты не видишь, сколько выгоды сразу на тебя свалилось! Вот если бы мне...
Я воздел горе сжатые кулаки и с видом оперного злодея навис над макетом:
— Ну ка, кто нам здесь не нравится? А подать сюда молоток!
— А дальше? Бери же, бери молоток! Чего ты встал? Бери скорее!
Я вернул руки в карманы. Он был прав: всадником Апокалипсиса ни один из нас себя не видел. Мы снова сели на ящики и замолчали. А вечером разродились первой идеей. Я встал у макета и склонился над нашим серым прямоугольным домом. Находившаяся неподалеку импровизированная свалка разрослась настолько, что уже грозила захлестнуть двор. Она даже иногда подтопляла его — как море во время прилива: старые газовые плиты и холодильники «Бирюса» время от времени обнаруживались почти рядом с детской площадкой. То ли шустрые ребятишки затаскивали их туда для своих проделок, то ли кому-то из жильцов не хватало сил и совести донести отправленные в отставку вещи до последнего пристанища. Хоть квартир с видом на свалку в доме не было, — смотревшая в ее сторону боковая стена не имела окон, — прогулка до автобусной обстановки мимо залежей хлама никого не заряжала оптимизмом. Свалке было уже почти три года, но те, кому положено в таких случаях чесаться, судя по всему, не ощущали ни малейшего зуда.
— Вот, — торжественно произнес я. — Чем тебе не плацдарм для благих начинаний?
Мишка резко вскинул голову и уставился на меня. Так бульдог, разглядывая пришедших в дом гостей, вдруг останавливает свои выпученные глаза на ком-то одном и, не отрываясь смотрит на человека, смущая его и читая его мысли. Мишкино лицо начало просветляться.
— А ведь и правда можем устроить эксперимент! Давай попробуем. Вдруг получится сделать народу счастье.
— У тебя же от той стоянки разобранной еще должен был «асфальт» остаться.
— «Асфальт»? А зачем «асфальт»? — Мишка открыл один из стоявших у стены ящиков и вынул оттуда огромный кусок зеленого ворса. — Мы газон постелим. Дай сюда вон те ножницы.
Нет, он все-таки был гений! Через каких-нибудь пару часов пустырь за нашими домами зеленел сочной и ровно стриженной травкой, по которой змеилась аккуратная тропинка. Все выглядело безупречно. На макете, разумеется. Что должно было случиться в городе, мы предугадать не могли. Можно было только надеяться. Я принес Мишке из магазина кое-какой еды, а вечером распрощался — мол, дела дома заждались. Мишка в ответ только кивал и ухмылялся: только отпетый кретин не догадался бы, что я прямиком ломанусь на свалку.
А свалка была все там же и все такой же. В лунном свете гноящаяся язва квартала смотрелась не так омерзительно, но я все равно предпочитал держаться от нее на расстоянии. Все мерещилось,что из-за полусорванных дверок изувеченных шкафов, из духовок отслуживших свой век плит, даже из простых мешков с мусором за мной кто-то наблюдает. Полночи бродил я по дорожке к автобусной остановке и обратно. Когда из домов перестали слышаться музыка, смех и истеричные вопли телевизионных шоумэнов, я осознал, что ждать дальше резона нет. То ли мы с Мишкой были маловерами, то ли город наш погряз во грехах, то ли макет просто не умел работать на созидание. Мне вновь стало казаться, что вся наша история — и с гаражными боксами, и с голубятней, и с дряхлым домиком на окраине — была цепью совпадений, пусть и не совсем обыкновенных...
Постой-ка, а с чего это вдруг «наша» история? Ты что — видел, как он ломает эти гаражи или этот злосчастный дом? Кто сказал, что он их вообще ломал? Я остановился. А ну как меня просто разыгрывают?!! Он мог прознать о том, что голубятню, снесут, и решил надо мной покуражиться. Тогда, на факультете он выглядел кретином, ну а теперь я — кретин, а он посмеивается. И хорошо, коли посмеивается один. Я представил, как надо мною потешается вся наша честная компания, и почувствовал, что к лицу приливает кровь. Кстати, и дядя Петя что-то не выглядит безутешным. Птиц в вольер на даче пристроил и в ус не дует. Ведь наверняка знал, что уберут его сарай! Нахлынувшее откуда-то снизу, из-под подошв, озлобление даже заставило меня припрыгнуть. Ведь когда-то мы с Мишкой были сообщающимися сосудами. Один пил — другой пьянел, один вспоминал — другой тут же терял память... А теперь он мстит мне за то, что я хочу жить другой жизнью.
Внезапно из-за угла дома с лаем вынеслась крохотная собачонка, мистическою силою вытащив за собой на поводке огромного детину. Даже не взглянув в мою сторону, он неспешно прошествовал дальше. Я вздрогнул и вдруг необычайно остро ощутил свою неуместность на этой дорожке. Точно из-за дома, лая и рыча, выскочила вся нелепость моего положения. Один ночью торчу на кладбище старого хлама, дожидаясь его чудесного преображения. Я резко развернулся и помчался к подъезду, держа в уме два взаимоисключающих намерения. Первое — с утра принять насмешливый вид и притвориться, что на самом деле ни во что не поверил и ни на какую свалку не наведывался. Второе - дать Мишке в морду.