Все это время Семен Маркович внимательно, с легким сочувствием, наблюдал за бароном, а потом, откашлявшись, произнес:
— В принципе, я мог бы и не информировать вас сейчас, но ваши визиты всякий раз сопряжены с появлением трупов, а я их, извините, с трудом перевариваю.
— О чем это ты? — спросил черт, прерывая победную пляску.
— По ходу нашего прошлого разговора вы сами отметили, что выбранное мной издание не является уникальным. Мне и впрямь не составило особого труда отыскать и приобрести другой экземпляр этой самой книги. Так что том, которому вы сейчас устроили столь эффектное аутодафе, — дубликат.
— Врешь! — взревел дьявол; когда бы в теле, в котором он сейчас пребывал, оставалась хоть капля крови, он наверняка побагровел бы от злости, а так лицо его только еще сильнее налилось трупной синевой, местами даже позеленев. — Где тогда оригинал?! Изволь предъявить!
— Оригинал сохраняется в банковском сейфе, запаянный в платиновую капсулу.
— Адрес банка! Живо! Я должен удостовериться!
— Разумеется, — согласился адвокат, с готовностью называя Мальфасу адрес, — только, прошу вас, держите себя в руках, не надо больше актов вандализма, имейте в виду...
Но дьявол, не обращая на Безакцизного внимания, как давеча сунул левую руку по самое плечо куда-то а иное пространство и принялся лихорадочно там шарить. Неожиданно он пронзительно взвизгнул и поспешно, изрыгая хулу и проклятия, выдернул руку. Семен Маркович с удовлетворением отмстил, что материализовавшаяся конечность изрядно обуглилась и аж дымится.
— ...имейте в виду, — закончил он, — что капсула с книгой помещена в сосуд со святой водой.
— Чертов, чертов адвокат!!! — завопил барон, тряся искалеченной рукой. — Хитрожопая бестия!I Твое место в аду!. У тебя же Пятый Росщеп Злых Щелей на лбу отпечатан! Чтоб-тебя черт побрал! Ну погоди — ужо я тебе..!
Так и не конкретизировав до конца своей угрозы, дьявол в дыму и пламени провалился сквозь пол, вероятно, на ковер к руководству. И более уже никогда Семена Марковича Безакцизного не тревожил.
Потому что недаром говорят: хороший адвокат и черта закружит.
ОЛЕГ КОМРАКОВ
И зверь во мне ревет
Рассказ
Я люблю полнолуние. Я чувствую его, я жду его. В сердце Логова, на подстилке из соломы, я как будто слышу тихий шепот. Он зовет меня туда, наружу, где лунная дорожка колышется на волнах. Кровь во мне бежит быстрее, а сердце начинает биться сильно и часто. Все чувства становятся острее. Я легким прыжком вскакиваю с подстилки и потягиваюсь. Мое тело, огромное, сильное и ловкое тело, в полнолуние как будто меняется и становится еще сильнее и ловчее. Я плавно и бесшумно бегу по коридорам Логова. Мышцы напряжены, спина полусогнута, шерсть на загривке дыбится, а верхняя губа приподнимается, обнажая мощные зубы. Нет, это не улыбка, это оскал! В полнолуние я неуязвим и непобедим, в полнолуние я бесстрашен... Да, в полнолуние я бесстрашен настолько, что даже осмеливаюсь выйти из Логова наружу. Конечно, ухожу я недалеко и утром я все равно возвращусь обратно. Ведь у меня нет и не будет другого дома, кроме Логова.
Я останавливаюсь за один поворот до входа и осторожно нюхаю воздух, идущий снаружи. Я не хочу, чтобы меня увидел кто-нибудь чужой. Никто не должен знать о том, что я каждое полнолуние выхожу из Логова, никто и не знает... кроме одного человека... Мы встретились в точно такое же полнолуние несколько лет тому назад. Я бежал к выходу и, как обычно, остановился и принюхался... и почувствовал запах человека. Я уже собирался повернуться и уйти назад, в сердце Логова, когда снаружи раздалась песня. Ее звуки отражались от стен коридора, так что разобрать мелодию и слова было непросто, но все равно я не мог не узнать эту песню. Ведь это одно из немногих воспоминаний из моего детства. Из того времени, когда жил не в Логове, а где то в другом месте. Я не помню, почти ничего не помню ни об этом месте, ни о тех людах, что были вокруг. Но я смутно помня печальный женский голос, нежные руки, тонкий запах благовоний, лицо в ореоле темных волос и слезы... Мама... Она пела, когда качала меня на руках. А вот теперь я слышу ту же самую песня здесь, у входа в Логово, и поет ее женщина. Я заколебался. Я не хотел, чтобы меня кто-то увидел, и в то же время меня тянуло туда, наружу, узнать, кто та женщина, что пришла к моему дому и поет столь дорогую для меня песню. Я как мог отгонял от себя мысль, что это могла быть мама... Нет. этого не может быть. Что ей здесь делать, после стольких лет? Но вдруг... вдруг!
Я рванулся вперед, потом отступил назад. И, пока я нерешительно топтался на месте, песня умолкла. Почти тут же, без перерыва, зазвучал тот же голос, но песня была уже совсем другая. Гнетущая, монотонная, тоскливая и, как ни странно, при этом удивительно притягательная. Зверь во мне потянулся к этой песне, потянулся туда, наружу, и я не мог противостоять его любопытству В полнолуние зверь во мне сильнее человека. И я осторожно подошел к выходу, переступня порог, привычно сощурив глаза от лунного света...
Она стояла на утесе у самого края. Спиной ко входу и ко мне. Длинный белый плащ. Две черные косы протянулись к поясу. Руки подняты вверх, всем телом она устремлена к небу и луне. Серебряные змеи-браслеты, как будто живые, обвивают запястья. И этот голос. Низкий, глухой, гнетущий. Никогда бы не подумал, что у женщины может быть такой голос. От ее голоса и от той мелодии, что она выводила, шерсть вставала дыбом, плечи словно сами собой сгибались, а внутри нарастало желание взреветь. Дико и тоскливо. Мне не хотелось реветь, нет, я ведь человек, пусть лишь наполовину, я не хочу поступать как зверь, но в полнолуние я не могу бороться со зверем во мне, слишком он силен. И я заревел...
Она не испугалась. Нет, ни капельки не испугалась. Она лишь прервала песню, повернулась ко мне и приложила палец к губам. Всего лишь. Но зверь во мне тут же испуганно затих. А она отвернулась от меня, снова подняла руки к луне и продолжила свою песню. Я чувствовал, что зверь хочет снова зареветь, но не делает этого из-за ее запрета. Она сумела сделать то, что мне никогда не удавалось, она сумела укротить зверя во мне в ночь полнолуния. Без слов, одним только жестом. Я смотрел ей в спину со страхом и уважением перед ее загадочной силой. Когда она закончила петь, то подошла ко мне. Тонкое, бледное лицо, легкая улыбка на губах. Я неожиданно понял, что она совсем молода, едва вышла из детского возраста, и что ростом она едва доходит мне до груди. Я мог убить ее одним ударом кулака, но знал, что никогда не смогу этого сделать. Я боялся ее. А она меня — нет. Ни в лице ее, ни в движениях, ни в запахе не было и тени страха. Она поднялась на цыпочки и провела ладонью по моей шее. От прикосновения ее ладони сердце на секунду замерло, а потом забилось чаще.
— Ты понимаешь человеческий язык?
Я фыркнул и прянул ушами. Я не мог ответить. Мой язык — язык зверя, но слух у меня человеческий. Не знаю как, но она поняла меня:
— Что ж, отлично. Значит, это ты — тот, кем пугают детей. Я не знала, что ты ночами выходишь наружу... — она встряхнула головой и капризным голосом произнесла. — Ты слишком высокий, мне неудобно. Наклонись, я хочу рассмотреть тебя получше.
И зверь во мне, безжалостный неуправляемый зверь послушно склонился перед ней. Так началось наше знакомство.
Она приходит к Логову почти каждое полнолуние. Поет, стоя на обрыве над морем. Потом садятся на обрубок дерева, что лежит возле входа в Логово, и начинает говорить. Просто так, обо всем, что придет на ум. Дворцовые сплетни, политика, городские новости. Но больше всего она любит рассказывать о тех землях, которые лежат за морем. Она перечисляет названия стран и городов, о которых услышала от гостей во дворце или от служанок. С мечтательной улыбкой рассказывает о приключениях, которые ждут смелого путешественника. О соленом морском ветре, бьющем в лицо, о парусах, раздувающихся на ветру, о верных друзьях и коварных противниках. Она говорит все быстрее, все страстнее и убежденнее, и я проникаюсь ее чувствами. И мне тоже хочется плыть на корабле, проходить узкими и опасными проливами в многолюдные и шумные морские порты, сражаться с морскими чудовищами, разгадывать загадки древних городов... Но что толку в таких мечтах? Мы оба пленники. Она не может вырваться ни из дворца, ни с этого острова, а я... Я — чудовище, которым пугают детей. Да, я мог бы покинуть Логово, мог бы пойти к людям, и чем бы это закончилось? Меня попросту убили бы, вот и все. Логово — мой единственный дом. Не потому, что я так хочу, а потому, что другого дома у меня нет и не будет.
Иногда, очень редко, она говорит о своей матери. Они, похоже, не слишком ладят, хотя, может, это мне только кажется, я не понимаю тонкостей человеческих чувств. Но все равно, у нее по крайней мере есть мама, а у меня — уже нет. Меня отняли у нее, когда я был еще маленький, едва начал ходить, и отнесли сюда, в Логово. Мама, зачем ты позволила им заточить меня? Почему за все эти годы ты ни разу не пришла ко мне? Да, я знаю, что у тебя не было выхода, что ты не могла ничего изменить, но все же, все же... Хотелось бы мне знать: вспоминаешь ли ты обо мне? Ведь ты же качала меня на руках, ты пела для меня... Впрочем, что толку об этом думать? Ничего уже не изменишь.
Иногда, очень редко, она упоминает о своем отце. Стоит мне услышать о нем, и шерсть у меня на загривке встает дыбом, я зло фыркаю и сжимаю кулаки. Тогда она молча гладит меня ладонью по голове, и я медленно успокаиваюсь. Она понимает, как я ненавижу ее отца. Ведь это он приказал построить Логово и это он приказал заточить меня.
Вот уже несколько лет, как мы встречаемся на утесе возле Логова, и все это время я наблюдаю, как она взрослеет. И с каждым годом я вижу, как нарастает в ней тоска и желание покинуть остров. Раньше, когда она рассказывала о других странах там, за морем, в ее голосе звучали надежда и радостное нетерпение. Но годы идут, и все меньше и меньше в ней остается радости, я чувствую это. Все чаще она прерывает свой рассказ о том, куда бы она хотела отправиться, идет на край утеса, протягивает руки к луне и поет ту самую тоскливую монотонную песню, что когда-то привлекла меня к ней. Потом она возвращается, устало садится на бревно и охватывает плечи руками. Тогда я подхожу к ней, фыркаю и слегка бодаю ее. Мне не хочется, чтобы она грустила. Она поднимает голову, улыбается, обнимает меня за шею и тихо плачет. Слезы стекают по моей шерсти, и все, чего я хочу в этот момент, — превратиться в большого дельфина, чтобы она могла уплыть на моей спине с проклятого острова.