С точки зрения истории литературы, весьма характерно, что этот так и не написанный роман задумывался братьями Стругацкими в конце 80-х. Ситуация, когда герои текста осознают, что существуют в рамках текста, и когда тексты комментируют сами себя, начала разрабатываться в российской литературе как раз в конце 80-х—90-х годах, когда лозунгом дня стал «постмодернизм». Нет уверенности, что такой роман мог появиться раньше. Но независимо от того, могли в научно-фантастическом романе в советскую эпоху быть использован такой формальный прием или нет, очевидно, что некие уколы совести, связанные с неправдоподобием слишком сладкого и беспроблемного светлого будущего, даже в советскую эпоху писатели не могли не чувствовать.
В современном мире написание утопии всегда сопряжено с ответственностью и с неспокойной совестью. Создавая лучший мир, невозможно не держать в голове, что перед лицом подлинной реальности утопия выглядит хрупкой и неправдоподобной, что лишь фантазия освобождает нас от пут царящего в мире зла, что нет сил — кроме литературы, — которые действительно сейчас и немедленно воплотили бы эти мечты в жизнь.
Но утописты прошлых времен — от Кампанеллы до Уэллса — обычно сдерживались, оставляя эти сомнения за пределами текста. Очень характерно поведение Станислава Лема, запретившего переводить свой «прокоммунистический» роман «Магелланово облако» на японский язык, мотивировав отказ словами, которые любят цитировать: «Япония не знала коммунистического режима, и если мой роман обратит в коммунизм хотя бы одного-единственного японца, мне суждено гореть в аду».
Жест со стороны Лема вполне понятный, но в тексте романа сомнения автора не проявлялись. Мир «Магелланова облака» оставался в качестве особой реальности замкнутым, не затронутым импульсами из «настоящей реальности».
Но в XX веке утопист часто делает собственные тяжелые отношения с совестью предметом художественного изображения. В результате по поверхности утопических миров идет просоночная рябь. Возникает странное чувство: несмотря на свободную игру воображения, бывают болезненные области, где фантастика боится соврать, а если врет — оставляет некие узелки на память, как бы заломленные ветки, по которым из леса мечты можно вернуться обратно, к миру «на самом деле».
В 60-х годах классиком мировой литературы Владимиром Набоковым был написан роман «Ада» — его итоговое произведение, в котором переплетаются признаки множества литературных жанров, в том числе научной фантастики. Самое главное, что в этом романе выразились и нашли свое предельное воплощение все мечты и чаяния, которые только были в душе у писателя, или, может быть, в душе у сконструированного им «рассказчика», лирического героя Здесь много эротики, много нимфеток-лолит, и главный герой романа — воплощение мечты о совершенном и здоровом теле, а также о совершенном уме. К тому же, в этом мире исполняются политические грезы. Набоков был англоманом, жившим в Америке и считавшим, что его духовная родина, Россия, с приходом большевиков прекратила свое существование. «Альтернативная реальность», изображаемая в «Аде», — именно такая, о какой мог бы мечтать человек с такой биографией, англоязычный и ностальгирующий по потерянной России эмигрант.
Действие в романе происходит на планете «Антитерра» (название не требует комментариев), где господствуют англоязычные нации. Восточное полушарие находится во власти Британской империи, а западное — странной державы Эстотии, представляющей собой синтез России и США. В этом «дуалистическом» государстве наравне живут американцы и русские, одинаково распространены английский и русский языки, имеют равное хождение доллары и рубли, и президентами становятся по очереди то англосаксы, то «русаки» (так в переводе). Что же касается того географического пространства, на котором должен располагаться СССР, то на его месте находится Золотая Орда, отделенная от остального мира «Золотым занавесом» (роман написан в разгар холодной войны), она населена татарами, ее союзником является Китай, и русско-англо-саксонский мир ведет против нее победоносные войны (так называемую «Вторую крымскую»). Некоторые комментаторы писали, что набоковская версия альтернативной истории предполагает победу татар в результате Куликовской битвы, что привело к массовой эмиграции русских на американский континент.
И все бы хорошо, но и сюда, в мир воплощенных грез, мир здоровья, побед и идеальных борделей, проникает память о горькой правде, известной и писателю и читателям. Безумцы в мире Антитерры грезят о планете Терре, на которой Россия расположена там, где ей положено, и где в Германии торжествует фашизм. Главный герой романа, Ван, основываясь на бреде сидящих в больнице сумасшедших, пишет роман о планете Терра — «альтернативную историю», восстанавливающую статус-кво, напоминающую мечте, что она — всего лишь мечта. В мире мечты рассказ о реальности — безумие, но он не может не быть рассказанным — хотя бы как бред безумного. Рассказывая свои сны, нельзя иронически нс улыбнуться, невозможно хотя бы один раз не подмигнуть.
Но вернемся к современной российской фантастике.
В романс Вячеслава Рыбакова «Гравилет «Цесаревич»» изображена та самая сусальная российская империя, без социальных проблем, с присоединенной к ней Грузией, с мудрым императором, с великим князем, занимающимся межпланетными перелетами. с коммунистами, превратившимися в морализаторскую секту наподобие стоиков, и даже жены в этой идеальной стране почти не ревнуют служащих в тайной полиции «русских офицеров» к их любовницам. Но что-то происходит в этой утопии. Как будто спящий Черный король вот-вот проснется. Откуда-то возникают смыслы, вполне понятные российским читателям романа, но непонятные его героям, — ибо эти смыслы имеют отношение к подлинной российской реальности, а не миру «Гравилета». Жителей рыбаковской утопии по непонятным причинам вдруг охватывает безумие, так что они начинают себя вести, как будто они только что прибыли из настоящего мира, из России 1990 х годов. Один работяга принимает Михаила Горбачева не за лидера морализаторской секты и «шестого патриарха коммунистов», а за генерального секретаря ЦК КПСС и бывшего правителя СССР. Прорыв реальности в сон...
Потом все выясняется. Оказывается,. внушающие людям безумие импульсы идут от некоего хранящегося в Германии аппарата, в котором, как гомункулус в колбе, выращена целая планета Земля в миниатюре — с уменьшенными странами и микроскопическими жителями. И все бы хорошо, но злобные экспериментаторы -впрыснули в атмосферу миниатюрной планеты специальный препарат, усиливающий фанатизм и неприятие реальности, — одним словом, пассионарность. В результате в миниатюрном мире в колбе вспыхнули революционные движения, коммунисты из морализаторов-стоиков превратились в обычных большевиков, и получилось то, что получилось.
Рыбаков фактически утверждает, что пассионарность и стремление к переменам — зло, и в России все было бы хорошо, если бы население массовым впрыскиванием брома настолько лишили внутренней энергии, что ему было бы лень делать революции.
Но еще интереснее, что хотя «мир в колбе» — маленький, а мир сусальной монархической утопии — большой, заражает своими психическими импульсами маленький большого, а не наоборот.
Возникает болезненный вопрос, на который нет единственного ответа: какая же из изображенных в романс Рыбакова реальностей — истинная, а какая — иллюзорная и сновидческая? Большой мир или мир колбы? Мир, который, с точки зрения автора, лучше нашего, или который похож на наш? Лучший мир описывается в романе как самый настоящий, а «настоящий» — как поделка злобных алхимиков. Но недостатки «подлинной», «внетекстовой» реальности колбы могут влиять на Утопию, в то время как мир колбы закрыт для благотворных импульсов Утопии. Но самое главное: если мир колбы ничтожен по размерам и искусственен по происхождению, то почему он вообще помянут, почему он вызывает такое беспокойство и героев романа, и автора?
Ответ очевиден: потому что он настоящий. Мир утопии, мир гравилетов, истинен в некоем райском, «конечно-итожном», метафизическом смысле, мир должен был таким. Должен — это значит, что где-то в сфере платоновских идей существует «идеальная Россия», «истинная Россия», которой подлинная Россия не соответствует, но без которой не существует и искаженным образом которой является. Погибающий житель «мира-в колбе» перед смертью произносит: «И, уже задохнувшись в кромешной тесноте мешковины, залитый хлынувшей внутрь поганой жижей, я понял, наконец, почему мир, где я прожил без малого полвека, при всех режимах и женщинах был мне чужим». Это говорит не просто персонаж романа, но, вероятно, и автор: он объясняет, что не может принять этого мира, и строит более родную, «более материнскую» родину, как сказал бы философ Семен Франк «метафизическую родину, или почву нашей Души».
Но антиутопический мир-в-колбе — также истинный.
Вот одно из выдающихся произведений постсоветской русскоязычной фантастики — роман супругов Дяченко «Пещера». Мир достаточно сусальный — хоть и не монархия, а республика, но такая, где нет ни войн, ни преступности, запирающиеся двери ассоциируются с психическим извращением, а полицейского может стошнить при виде крови. Впрочем, всему этому есть объяснение. Во сне жители этого мира видят себя дикими зверями, живущими в огромной пещере, и в ней они охотятся друг на друга. Кто во сне погибает, загрызанный хищником, — тот и в реальности умирает, не просыпается. Но во сне люди «сбрасывают» свою агрессивность, и поэтому наяву нет ни войн, ни убийств. Порядок во сне поддерживает специальная организация под названием «Триглавец» — она следит, как бы не прекратился процесс сбрасывания агрессивности, — иначе в мире яви начнется «моральный кризис» (странное название этого ведомства, не подчиненного государству и состоящего из трех «подведомств», кажется непонятным, пока в одном из произведений Чингиза Айтматова не прочтешь, что КГБ называли «трехбуквенником»).
Герои романа начинают что-то вроде агитационной войны против «Триглавца» — им не нравится, что приставленные трехголовым ведомством в мир сновидений «егеря», не вмешиваясь, спокойно следят, как граждане в забытье убивают друг друга. И добросовестный сотрудник «Триглавца», «егерь», объясняет главным героям, насколько они неправы: «Вы заставили их думать о Пещере, о том, какая Пещера гадкая и страшная... Вы никогда не видели, как тысячи людей прут друг на друга, стенка на стенку. Как взрываются... бомбы, и летят в разные стороны руки и ноги, виснут на деревьях... Война... Вы такого слова... не осознаете. И уж, конечно, вы не представляете, как это — на сто замков запирать двери, ходить по улице с оглядкой, входить в собственный подъезд, держа наготове стальную болванку... Каково это — бояться за дочь, которая возвращается из школы. И ничего, ничего с этим страхом не сделать. Вы никогда... Вы заставили добрых зрителей плакать о бедных влюбленных и бояться злого егеря, а ковровое бомбометание?! А ядерные боеголовки?! А миллион влюбленных, истребленных в течение дня?! А ямы, где по колено воды, где людей держат месяцами? А «лепестки»... Когда идешь по черному полю, и трава рассыпается у тебя под ногами, с таким характерным... треском...».