мали, но вы не правы. Этим не капают на плешь и не ополаскивают, это два крика души. Вам случалось, чтобы защемило где-нибудь душу?А что-нибудь другое? Нет, если не хотите, не вспоминайте, я пойму. Я только не понимаю, куда вы смотрите и куда вы слушаете?
— Я не узнаю мой корот! У него тругое лицо!
— С одним моим знакомым это тоже бывает по утрам. И если вы уже вернулись, так я продолжу. Это новый старинный романс, называется «Разорванный портрет». Вы получите удовольствие.
— Слушай. Комер...
— Вообще-то, если вам интересно, то я Сема, и я имею романс. Но это — только если вам интересно.
— Та, конешно...
— Да, я вижу, как вам интересно, я не слепой. Но зарубите себе где хотите, что помня не выносит притворства.
— Нет, пошалуйста, я слушаю... Только я пуду смотреть, туда...
— Так вам таки интересно? Хорошо, так и быть. Романс. Новый, но очень старинный. Мой собственный, клянусь! Я бы поклялся бородой, но у меня нет, а вы обидитесь, так я не буду. Э-хм... Вас когда-нибудь душили слезы? Нет? Ну, пользуйтесь моментом, лучше у вас не будет. Хотя я там еще не всем доволен. Э-хм...
Что видел я!..
— Откута?
— Что «откуда»? Эго так начинается романс. По-старинному: «Что видел я!» И это не вопрос!
— Откуда у меня такая порода?
— Я подозреваю, что отросла. Как вам такое предположение?..
— Она не мокла. Вчера не пыло... Та, мы там много выпили, но...
— Где «там»?
— В Кермании, но...
— Так в аэропорту перепутали мозги. Бывает. Вставили в кого-то без настоящей любви к искусству, но с бородой. Вот ваш «Культуры», он такой же длинный, куда вам?
— Как?.. Нет... Тальше .
— Вы имеете номер дома — или у вас память о счастливом детстве?
— Вот!Зтесь! Здесь был мой дом.. Кте мой дом?
— Это детский сад, папаша. Видите, огорожено и собачек выгуливают? Значит, детский сад. А вам, наверное, дальше. Номерок у вас нигде не записан? Дома вашего? Номерок?
— У меня?.. В паспорте! Вот, сейчас... Вот, зтесь сарегистрирован!
— Покажите, папаша, я имею интерес... Эго так он выглядел... а это что?
— Виса это, виса. На чемпионат летал...
— Две тысячи шестой?! Вы были в Берлине на финале в две тысячи шестом??
— Как «пыл»? Финала еще не пыло, только вчера пыл попу финал. И я не понимаю, почему я так рано улетел, и куда я попал, и откуда порода... Это... Это — кино?
— Да, папаша, это интересное кино... Поехали!
— Куда?.. А дом?.. Стой! У меня там жена и репенок!
— Ну, вы же видите, это такое кино, где вы не имеете дома. И вашей семьи там нет. Вы хотите знать, в чем дело? Так я отвезу вас к людям, которые смогут объяснить вам лучше, чем я. А мне вы не поверите — и я бы не поверил.
— Нет! Стой! Куда везешь? Говори сейчас, зтесь!
— Хорошо. Возьмите наушничек, папаша. Вот, я отыграю вам начало новостей дня — и первой фразы вам хватит надолго. Успокоительное возьмете сразу или возьмете потом?
— Не хочу ничего, включай?.. Какого кота??!
— Возьмите пастилочку, она рассосется, как эта жизнь, вы даже не заметите...
— Но этого не может пыть!..
— Проиграть еще раз? Пожалуйста... Вы не ослышались, папаша. Возьмите, ей богу не повредит... Вот и хорошо. Видите, только что вы имели беспокойство, а сейчас будете иметь кусочек спокойного сна под элегию «Новый знак зодиака», которую вы таки можете не слушать:
Долу клонится штакетник.
Под луною дремлет рожь,
Спит растение «столетник».
Спит животное «сторож».
«...Ну. да, оборотистости, инициативы, предусмотрительности дальнозоркой не проявил, сижу вот «без сохранения содержания» на шее у жены и ною... Но я ж не один такой — всю страну медным тазом накрыло. Да и кто мог предположить, что оборонка посыплется, когда у нас, кроме нее, и нет ничего, нефть одна. И потом, продолжай я работать в лаборатории или даже перейди в цех — все-таки какая-то специальность в руках, знания, навыки не ржавеют. А после 20 лет в приемке — что в руках? Ничего. «Лишь пустота, лишь пустота в твоем зажатом кулаке...» Как отчетливо я помню это, вот этот именно крохотный мозаичный фрагментик спрессовавшейся, скомкавшейся за спиной жизни... Только поступили — все, студенты! — и перед началом долгой счастливой учебы — в совхоз. Грядки, дожди, грязь, барак на полтораста человек, холод по ночам, хорошо! И по вечерам песни под гитару, от которых сладко томило сердце. Потому что кто же в 18 лет поверит строчке «И жизнь прошла, и жизнь прошла, и ничего нет вдалеке»... Мне-то, как перешел, еще завидовали: хорошо, мол, устроился — и делать ни хрена не надо, и по командировкам катаешься. А я еще ухмылялся — в том смысле, что, мол, да, ребята, надо уметь находить места... За все приходится платить, даже за ухмылки. И все как-то задним умом: что, разве нельзя было за 20 лет чего-то себе придумать? Времени же было навалом. Хотя бы тот же язык несчастный — до сих пор как переводить, так и тащишь за собой словарь, как каторжник гирю... Но ведь переводить приходилось раз в год — и так справлялся. А кому теперь эти полузнания нужны? Вот она, беда человека, ничем не владеющего в совершенстве. Поленился, не потратил время, деньги, силы. Сэкономил... Но разве были мысли о том, чтобы этим, может быть, кормиться?.. А о чем были? О чем я думал эти 20 лет, пока старел, пока утекала между пальцами жизнь?..»
«Я разбудил вас от сна, ибо видел, что вас мучат кошмары. И вот, вы недовольны и говорите мне: «Что нам теперь делать? Кругом еще ночь!» Неблагодарные! Засните снова и смотрите сны поприятнее».
— Где я? Кто зтесь?
— Экс-капрал иностранного легиона Эугенио да Силва де Рибера и Мендес... да и Лопес. Короче, Женя. Проснулся, старый? Ну, пошли чай пить. И пожуем что-нибудь. Лопать то хочешь? Ну так — подъем!
— А... где тут... Там, что ли?..
— Ну, чего, нашел?
— А... как там? Все закрыто и...
— Звук надо издать — и все раскроется. Остальное на автопилоте. Это прямо с презентации, из Москвы. Там в прошлом году юбилейная выставка унитазов проходила — ну, вот оттуда. Символ там видишь — двуглавый орел сидит? «Уни-Экспо». Показали масштаб. Сырье для демонстраций со всего мира ввозили. Какие дебаты были, ввозить или не ввозить! Одни говорили, что надо же, наконец, приобщаться, другие требовали защитить производителей отечественного, а третьи кричали, что выставку надо вообще прикрыть, потому что народу это не нужно, народ никогда этого не понимал и не понимает. Много было вони. Но им откатили, и все затихло: свое не пахнет.
— Что откатили?
— Что ввозили. Им все равно что — лишь бы мимо рта не прошло. На том стояли и стоят, как на трех китах... Так вот этот — прямо со стенда, опытный экземпляр двойного назначения. Сухопутный образец потом прямо на Байконур увезли, а нам военно-морской обломился. Надводный был, не обнаружимый никакими локаторами, а этот подводный. Испытывался при полном погружении, и, говорят, пуски прошли успешно: из-под воды выскакивали... Ну что, не оклематься никак? Садись, ешь, я тебе пока объясню, что смогу. Попал ты, старый, — ну, ты уже понял, только не дошло еще. В другое время ты попал, на тридцать лет вперед, день в день. Как ты так залетел — вопрос не ко мне. Может, другие объяснят — тут подойдет человек пограмотнее.
— Разве это возможно?
— Ну, раз ты здесь сидишь, значит, возможно. Город ты видел — и не узнал. Горшок тоже. Какие тебе еще доказательства? Радио слышал. Привыкай.
— А где... моя семья?
— Ищем. Только ты учти, что ты от них улетел в две тысячи шестом, а сейчас... Сам понимай: можешь и не узнать. Да и они тебя тоже.
— Но как же это... У нас такое уже было?
В прошлое летают даже по путевкам — правда, удовольствие не из дешевых. А в будущее — не слышал. Но я, вообще-то, сам еще не совсем в курсе: только отслужил.
— Срочную?
— Сейчас, старый, срочной нет, армия наемная. Своих мало, да и не хотят, а мигров и мигеров — тучи.
— Кто это, наконец, такие?
— Слышал уже, да? Мигры — белые мигранты — служат в Иностранном легионе, это еще ничего. А цветные — мигеры — в общих войсках, там худо.
— Дедовщина?
— Само собой. Но она давно уже в законе и называется теперь дедактика: делегирование дисциплинирующей активности. А бывает, командиры заскучают. Да и сами друг друга... дисциплинируют. Там какой пришел, таким не уйдешь.
— А что же, никто не смотрит? Надзора совсем нет?
— Ну, как нет... Вот. в соседней с нами ОВЧ личный состав самортизировался на восемьдесят процентов, а матчасть на девяносто. Начальство удивилось: была часть — и нету. Что бы это значило? Ясно: дело нечисто, надо звать священника. Освятили, окропили, покадили, пропели во здравие — людей не прибавилось, стволов тоже. Священник говорит: «Ну, тогда пойдем другим путем» — и приподнимает рясу, а там... что бы ты думал?
— Что?
— Мундир! Да, говорит, это я по совместительству «во здравие», а по основной, в миру то есть, я военный прокурор и сейчас буду вас проверять со всех сторон. Ну, чего? Провел проверку, посидел с командиром. Написал «деградация контингента», сказал... — ну. в смысле «Аминь!», закрыл дело и уехал.
— Понятно... А что, телевизора здесь нет?
— Здесь общесетевого ничего нет, не положено.
— В мое время радио даже в тюрьмах было.
— Там же везде дистанционные датчики — фиксируют, что слушаешь, что смотришь, о чем по телефону говоришь. Ты, кстати, вообще, по телефонам пока не болтай. Особенно по видео. Плохо говоришь.
— Почему плохо? Нормально говорю.
— В том и дело, что не нормально — отклоняешься. Там подключена система ЕДЭ — единой девиантной экспертизы. И если за пять секунд у тебя в речи не было ни одного матерного или общекультурного слова...