— Подумаю... А чего он дрался-то? Внес бы нашу «поправку». — он же знал все, что дальше будет.
— Да ничего он тогда не знал. Это же было самое начало нырков в прошлое, тогда еще не умели преодолевать амнезию времени. Он вынырнул там, зная только то, что знали в то время, — чистым дублем.
— А чего же я про ваше время ничего не знаю?
— Так ты не в прошлое нырнул, а в будущее выпрыгнул. Тут вообще никто не знает, что и почему.
— Ну вот, а я хочу знать про свою семью... и про себя. Может, в самом деле, вернусь и что-нибудь подправлю.
— Ну, это мы тебе все расскажем..
— И увидеть!
— И покажем. Но без встреч. А то и сам сгоришь, и нас завалишь. Случаи типа твоего - исключительные; за такими, как ты, охотятся, как за пришельцами.
— Опоссумы?
— И они, и все прочие крысы. Так что первое же трое появление в семье будет и последним: тебя отловят и уже не выпустят. А ты нам действительно нужен.
— Кому - вам? Отклонистам? Девиантам?
— И девиаторам. Объясню... Ты уже понял, почему среди нас нет стариков, — они на Острове. Нет и среднего поколения: они в ТРУД-колониях. А мы пока на свободе, потому что с молодежным девиантом опоссумы еще не могут разобраться, что от сознательного неподчинения, а что от возраста: у молодых это трудно разделить. Пытаются нас лечить, но, пока молодые, мы держимся. Старше двадцати семи — у нас единицы, тридцатилетних — уже нет. А нам нужен именно твой две тысячи шестой год. Но среди нас нет тех, кто жил в две тысячи шестом году, и даже нырнув туда, мы мало что сможем сделать: нас там не было.
— Только радио можете изображать?
— На самом деле даже этого не можем. Только ментальное воздействие на спящих, сверхвосприимчивых и людей в особых состояниях. Очень ненадежно. Очень мало шансов на успех. А ты там был, ты можешь все.
— Что, убить кого-нибудь? Устранением неугодных занялись, терминаторы сопливые, киллер нужен?
— Да кто говорит убивать? Вспомни своего деда: одного слова было достаточно, чтобы он остался жив.
— Да он, может, и не услышал бы, старый был.
Вот поэтому так нужен человек, который тогда жил, который мог бы всунуть ему в руку зонт или хотя бы написать крупными буквами записку: «Возьми зонтик!» и прилепить на дверь.
— Ну, вот и летите, суйте, лепите...
— Да рук у нас там нет, дед, понимаешь? Ни передать, ни написать, ни позвонить — только ты это можешь Именно ты, потому что точка заражения — Берлин, одиннадцатое июля две тысячи шестого года, и ты там был!
— Ну, конечно! Давай, ложись на амбразуру — кроме тебя дураков нет! Сейчас, разбежались. Нет, ребятки, я не Матросов и не Гастелло.
— А кто это?
— Э, да что с вами разговаривать... историю они будут исправлять! Подучили бы хоть, перед тем как исправлять. Никуда я не собираюсь лететь с вами, и... И вообще, я, может, в другой год хочу. У меня, вот, отец в девяносто восьмом исчез...
— Без следов?
— Свиток какой то странный остался, и там фирма упомянута «Секонд хэнд лайф». А я этой фирмы потом вообще нигде не нашел.
— «Секонд хэнд»? Это, что ли, дело Йана Суная?.. Хотя нет, это вряд ли Ну, не знаю. Поищем — что сможем найти.
— А туда нельзя? Чтобы мне туда вернуться и у него самого спросить. Может, ему надо было помочь чем-нибудь... у него тогда с работой были проблемы и — вообще.
— У нас такой машины нет. Их ведь сейчас все изъяли и опечатали, как сто лет назад радиоприемники или полвека назад ксероксы. У нас только та музейная первая модель швендинского «Промыслителя» с дальностью до тридцати лет. Да и то барахлит. Ты думаешь, ты сам из своего две тысячи шестого выскочил?
— А как?
— Как — не знаю, но только мы ее ночью на пробный прогон включали: предполетный регламент. Хорошо коротнуло Ну, починить не трудно, думали —обошлось. А тут — ты, с бородой до колен. Выходит, не обошлось. Но оказалось, что это даже к лучшему!
— То есть это вы, что ли, меня выдернули?? Боги сопливые — не трудно им! Дак вас драть надо, драть, а не лечить! Дорвались, щенки Вот и правильно, что от вас все закрывают — и вас закрывают. Только крепче надо... Никуда я с вами не полечу! И вообще, я спать хочу. А потом побреюсь — и пойду в город. Сам!
— Недалеко уйдешь, дед. Ладно, иди спи. Но учти, раз ты так решил, до нашего отлета эти пару дней поживешь у нас. Раньше отпустить не можем: через час ты их к нам приведешь.
— Да не заложу, не бойся.
— Дед, я же тебе объяснял; ты представляешь интерес, тебя разберут на части. И для начала сдерут кожу...
— Ну, да, понятно, кожа вам и самим нужна. На нее же сейчас спрос!
— Иди, дед, тебе в самом деле надо выспаться. Хочешь побриться — в ванной вибробритва и все что надо...
— Ничего мне от вас не надо... Свет как там включается?
— Голосом, дед, все голосом. Я сейчас тут занят буду; чего не поймешь, спрашивай у Женьки.
— Разберусь...
— Да не греми ты так дверями, дед, они не виноваты. Ты не злись, это вынужденная мера предосторожности. Кстати, и для тебя полезная: чем позже ты выйдешь здесь в свободное плавание, тем дольше твоя плоскодонка продержится на нашей волне. Плавать-то умеешь?.. А, дед? Ты не утонул там?.. Женька, где там дед, у тебя?
— Чего — у меня? У меня нет, он же ..
— Слинял, хрен старый!!
— А двери надо закрывать!
— Давай за ним, быстро! Из-под земли!
«...Смотрите, это же человек: бог как зверь!»
«...Ну, о чем, — о разном, всего и не вспомнишь. Поначалу вообще ни о чем не думалось: досада грызла. И злость И не столько даже за то, что разработку москвичам отдали, сколько за несправедливость: ведь продали же нас начальнички, за «ауди» продали, не скрывали даже. Посмеивались: отдохните, ребята, у вас еще все впереди. А впереди-то ничего не оказалось, украли всю будущую жизнь... Вот и надо было тогда не в приемку уходить, а вообще из института, к чертовой матери. Не ушел. Но тогда и никто не ушел, меня еще отговаривали. Я ведь и разозлился так, потому что слишком уж поверил в фэр плэй, в соревнование на равных, в чистую борьбу умов и рук... романтика. А вот Валерка — реалист, даже и не пошел в программу эту. Все оборвал, уехал в Москву и на химию переучился. Теперь доктор, завкафедрой... Молодец, что тут скажешь. Приезжал недавно на конференцию по кинетике, монографию свою показал. Сзади портрет — он там помоложе. А я смотрю — взгляд какой-то злой, я и брякни. Он рукой махнул: «Психолог!» Только потом до меня дошло: это не злость, это энергетика! Чистая, без добра и зла. Он — человек достижения. И сын его, похоже, унаследовал эту черту напрямую: альпинизмом занимается. А от меня Генка что унаследовал? Кажется, слава Богу, ничего. Но Валерке интересно то, что он делает, а я 20 лет в приемке, и все в мире мне интереснее того, что я делаю. И теперь еще и не платят. А мне-то уже почти 50. Что же получается, из-за тех сволочей, которые нас тогда продали, у меня вся жизнь насмарку пошла? А я-то что? Я-то почему согласился? О чем я, в самом деле, думал-то?..»
— Послушайте, уважаемый...
— Я спешу.
— Девушки, милые...
— Ой, какой ужас!
— Еще клеится, козел вонючий!
— Да постойте вы... Ребята, помогите...
— Отвали, отмоем!
— Они гонятся за мной!..
— Это твои проблемы, мигер.
— Женщина, послушайте...
— Сейчас милицию позову. Каждая свинья еще за руку хватить будет! Развелось вас тут...
— Да что же вы все... Эй, шеф, шеф, подожди!..
— ВСТАТЬ НА МЕСТЕ, МИГЕР!
— Мама, это злой Черноморд?
— Нечего смотреть на всякую гадость. Идем!
— А те серые дяди ему сейчас бороду отрубят?
— РЫЛОМ В СТЕНУ!
— Они хотят мою кожу!..
— НЕ ПОВОРАЧИВАТЬСЯ. УРОД!
— И я как раз хотел...
— ЗАТКНИ ЕМУ ХАЙЛО.
—...обратиться к вам за поммм!..
— ПРОБЕЙ ЕГО.
— ДА ОН БЕСЧИПОВЫЙ: СИГНАЛА НЕТ. ГДЕ ЖЕ ЭТО ОН СТОЛЬКО ПРЯТАЛСЯ?
— РАССКАЖЕТ. ПАКУЙ ЕГО.
— ВО МОЧАЛКУ ТО ОТРАСТИЛ! ЗАТО ВОЛОЧЬ УДОБНО.
— Мммм!
— ДЕРГАЕТСЯ. ПАДЛА. ДАТЬ ЕМУ РАЗРЯД?
— ДАЙ.
«Да ни о чем я не думал. Презирал весь мир и тихо ненавидел свою новую работу. Но все выполнял аккуратно, чтобы премию не срезали. Да и нельзя было проколоться, желающих сесть на мое место хватало. Ну как же: синекура! И за это я еще больше ненавидел и ее, и их. Не прокололся, но все равно чуть не слетел: директору понадобилось своего человечка пристроит!.. Уже и приказ был готов, да тот сам не захотел. Вот после этого у меня последние иллюзии рассеялись — и, кажется, вместе с остатками любви к человечеству... Из любви к которому я всю жизнь трудился над созданием лучшего в мире оружия... А лучшего это человечество, по видимому, и не заслуживает...»
«Душа моя. не отчаивайся в человеке! А лучше раскрой глаза на псе. что в нем есть странного, злого и страшного!»
— Ну что. дед, живой? Как ты?
— Ммм... Болит все. И слабость...
— Ничего, еще полчасика пьеэомассажа, и будешь как новый. Это у тебя после электрошока. Ну, вот ты и познакомился с опоссумами, дед. Еле вытащили тебя оттуда.
— Как?..
— Как всегда. Но дороже.
— Я возмещу. Я еще не менял, у меня... а где же..
— Вспомнил!
—...Суки!
— Отдыхай. Можешь подремать, а я тебе пока колыбельную спою. Ты ведь финала в своем две тысячи шестом не увидел? Вот, я тебе и доложу.
— Да тебя тогда и на свете не было.
— А я вкратце. На, вот, послушай, тут главное записано.
«В первом тайме за фол Матерацци, игравшего в центре итальянской защиты вместо травмированного Несте, дали сомнительный пенальти. Зидан красиво забил. Матерацци при розыгрыше углового забил ответный. Он же мог забить и еще. Конец первого тайма. Весь второй тайм и дополнительное время — до сто восьмой минуты — французы давили. Зидан играл, как в девяносто восьмом, и бил по воротам, как в девяносто восьмом бразильцам, но Буффон вытащил из-под перекладины. Итальянцы только отбиваются, назревает гол. И тут, после очередной атаки французов, Матерацци говорит что-то в спину Зидану, тот поворачивается и бодает его в грудь головой. Удар приличный. Итальянец падает бездыханным — он умер навсегда. Судья не видит. Буффон кляузничает, Зидана удаляют, Матерацци вскакивает. Доигрывают до серий пенальти, все итальянцы забивают, в том числе и Матерацци, а у французов Трезеге бьет, почти как Зидан, но попадает в перекладину. Все. Итальянцы — чемпионы. Прыг