— Ну что, удовлетворен?
— Чем? Тем, что он забыв, какую майку носил?
— А чего ты с ним все о футболе? Ты же свое будущее хотел узнать.
— Да так получилось... И как-то, знаешь, не по себе... Если уже знаешь будущее — всё, точно, что и как будет, то... зачем жить?
— Но ты же собирался что-то менять и хотел узнать — что.
— А я узнал... Я узнал... Вот что, Олег, мне на эти, другие острова бы надо. ТРУД... ТРУП этот ваш посмотреть.
— Это невозможно, и мы так не договаривались. Ты хотел поговорить с собой, я тебе это устроил...
— А ты мне не дал поговорить. Только до дела дошли — и ты меня утащил, как черт грешника. «Дед-лайн, черта!» Вот и не вышло ни черта.
— Ку, ты. вроде, не очень и упирался... ТРУП — это невозможно, дед. Это вредно для здоровья. И зачем тебе?
— Я хочу поговорить с людьми, которое жили в мое время и живут сейчас. Но с нормальными людьми, а не с теми, которые всем довольны или которым все едино. А такие у вас остались, похоже, только там.
— Не доверяешь? Ну, это твое право. Но туда тебя не протащить.. А вот есть один человек — твоего возраста, а может, и постарше, — который оттуда вернулся. Если он согласится встретиться с тобой...
— Уговоришь!
— Попытаюсь.
«Какие семена взойдут? а какие я посеял? Как я своего воспитал? Да как-то... никак. В футбол ходил с ним играть, пока ему не надоело. Как-то уж очень рано он соображать начал. Сперва возле иностранцев крутился, потом уже и делишки какие-то начались. А я это все, мягко говоря, не одобрял — ну и, как говорится, ослабла связь поколений. Так и не восстановилась, теперь уже и не восстановится. Не так что-то... и тут не так. Хотя плохому же ничему не учил, только хорошему... но словно бы по обязанности какой-то. И ведь любил, с маленьким особенно любил повозиться, поиграть, книжку ему почитать. Но как-то словно бы урывками. Между другими делами, более важными и больше занимавшими. А какие это были дела? Газета... телевизор... не вспомнить. Вот и получилось, что он как-то сам воспитался. Но если так посмотреть — а чего я ему не дал, не вложил, что упустил? Ну художеств не любит, так и я не особо. К музыке я вот тоже равнодушен, а он слушает: прогресс. Хотя, по мне, лучше уж никакой, чем такую, но я же со вкусами не спорю. А с чем я спорю? Да ни с чем, мне-то что. Нравится эта муть — слушай. Может, уши увеличатся...»
«Мы начинаем с подражания и кончаем тем, что подражаем себе. Это — наше последнее детство».
— Ну что, уговорил?
— Он согласен только по видео. Других вариантов нет.
— Ну, давай по видео. Так что, материться надо каждую секунду?
— По желанию. Это кабель, он не прослушивается. Могу выйти, чтоб не стеснять.
— Ну, выйди, деликатный... Так, а экран где? Смотреть куда?
— Его голограмма будет сидеть в этом же кресле, где я сейчас сидел. Будешь разговаривать, как с живым человеком Только руку пожать не сможешь. И в глаз дать.
— Так он этого опасается?
— Закончите — приду.
—...Постой, звать то его как?.. Эй, открой! А включать где?
— Не дергайте дверь, Геннадий Николаевич, она не откроется. Все, как видите, уже включено.
— Фу, черт...
— Предпочитаю, чтобы меня называли Иван Иванович. Садитесь. Сейчас освоитесь. А я пока закурю. Вы ведь, кажется, курите?
— Н-нет.
— Ну, я передачу запаха отключил, хотя сигарный дым довольно ароматичен, даже некоторым некурящим нравится. Слабость, конечно; не следовало бы в моем возрасте, но я, знаете ли, привержен старым вредным привычкам.
— А вы какого гада?
— Давайте обойдемся без анкетных данных, хорошо? Вы ведь меня видите. Ну что, привыкли? Начнем интервью?
— Вы — с ними?
— Разумеется. И осведомлен об их планах. Кстати, и о ваш приключениях — тоже.
— Так вы, что ли, их лидер? Главный девиатор — или как там.
— Я его замещаю, но о нем мы говорить не будем.
— Понятно. А за что вы попали... туда?
— Естественно, за «отклоняющееся поведение», но вас ведь интересует не это?
— Ну. если уж вы такой...
— Я такой. Как я вернулся оттуда, откуда не возвращаются, - вы это хотели спросить? Почему они меня выпустили? Все очень просто: они ошиблись. Нет, не когда выпустили, а когда забрали. Они ведь очень грубо, очень топорно работают, во всяком случае, внутри страны. У них здесь нет реальных противников, и они опустились до общего нижайшего уровня, утратив свою некогда высокую квалификацию. Они не учли моих связей в мире, не учли политических интересов и политических спекуляций момента, они ничего не учли. И оказалось, что все привычные им решения: убить, сгноить, залечить, выслать — им невыгодны. А в своем кармане они считать умеют. И пришлось им срочно делать жест доброй воли — представляете себе этот жест?
— А если ситуация переменится?
— Переменится и участь.
— Не боитесь? Может, проще уехать?
— Чтобы развязать им руки и они начали на меня охоту? Ведь пока я здесь, они — это комедия! — ходят за мной по пятам и оберегают меня! Моя смерть здесь — прямой убыток для них.
— Да не оберегают они, а следят.
— Конечно, и это тоже, но — без азарта: я ведь встречаюсь только с теми, до кого им не добраться. А перекрыть каналы связи вроде этого сейчас невозможно. Ну, то есть, на это нужны огромные деньги — те самые, которые они исправно выделяют,и , к счастью, так же исправно разворовывают на всех уровнях. Государство всеобщего воровства похоже на перевернувшийся корабль, в отдельных уголках которого некоторое время еще можно дышать.
— Они знают о вашем... подполье?
— О ком узнали, тех среди нас уже нет Мой иммунитет защищает только меня. Пока защищает.
— А вам их не жалко? Мальчишки выбегают в казаки-разбойники поиграть, а их... утилизируют.
— Мальчишки знают, что игра — всерьез. Это их и привлекает.
— Да что они понимают в двадцать лет?
— Ну, кое-что понимают. Да они и все равно недолго смогли бы дышать в такой атмосфере. Задохнулись бы и погибли — нелепо, бессмысленно, бесполезно, с мрачным отчаянием в душе. А так они погибнут в борьбе, сияя глазами, с надеждой и с легкой душой.
— Значит, это вы так о душе их заботитесь?
— Именно так. В складывающихся обстоятельствах я могу позволить себе роскошь служения добру Я творю добро, я направляю ко благу и потом, наблюдая результаты, испытываю ни с чем не сравнимое удовлетворение.
— Эго вы добру служите, подставляя их? Другого дела не нашлось?
— Да я, знаете ли, чем дальше, тем больше убеждаюсь, что вообще здесь не нужен. Без меня было бы все то же самое... А соблазнять и развращать юные души можно и Библией. И скажите сами, разве лучше было бы для них стать такими, каких вы встретили на Острове?
— А что, на Острове — не люди?
— Да нет, люди как люди. Довольны. Говорят «так можно жить».
— Ну, подкалывают их на этом Острове, подкармливают, глушат. Знаете же.
— Знаю. Но знаете ли вы, что этот «прикорм» начинается несколько раньше? А мальчишкам это тошно, им нужна романтика — любого сорта, — и они ее все равно найдут. Так уж лучше у нас, чем у бритоголовых или «братков». К ним идут животные, к нам — люди. Естественный отбор.
— Уничтожающий людей?
— Увы, боюсь, что царь природы — не человек, а его, как говаривали в старину, «внутренний скот».
— Так вы — что же, «сверхчеловек»? Подталкиваете падающих?
— О, вы философ! Читали Ницше?
— Так, слышал кое-что.
— Я тоже. Но вы, может быть, не расслышали. В его печально знаменитом -«Падающего подтолкни» «падающий» это не кто-то ослабевший, а тот самый внутренний скот, которого человеку нужно убить в себе, чтобы стать «сверхчеловеком», то есть собственно человеком. «Падающего подтолкни» — это не шепот: «Убей слабого», а крик: «Стань человеком!» Но у человечества извращенный слух. Впрочем, оно, к счастью, тугоухо. Вы не замечали. что мысли некоторых людей не уходят с ними и не ложатся в некрополи библиотек, а продолжают как бы витать в воздухе, подобно тончайшей дымке. — не замечали? И в иные моменты эти мысли способны сгущаться и нас, возникая словно бы ниоткуда. Я вас не утомил? Тогда продолжим. Что вас еще интересует?
— Так что — у вас большая организация?
— Знаете, я обнаружил, что это просто наша страсть — задавать лишние вопросы. А ведь они больше всего вредят тем, кто их задает.
— Да ладно, это я так... к слову. Я другое хотел... Вы случайно не знаете, кто такой Ян Сунай?
— А, да, я слышал, что вы тоже его искали.
— А кто еще?
— О, его многие искали. И, как правило, успешно. Периодически сообщалось, что его уже, наконец, нашли, розыск прекращался. и все как-то затихало. А потом начинали искать снова.
— То есть, в итоге так ничего и...
— Да. Никто, ничего и нигде. Но мы несколько отклонились. А у меня ведь тоже есть вопрос к вам. Позволите задать?
— А если не позволю?.. Задавайте.
— Вы полетите?
— Так я таки вам нужен, как говорил...
— Одни болтун. Вы не ответили.
— Вот поговорю с вами и решу. Вы что, тоже верите в этот синдром? Вроде умный человек...
— Вы очень любезны. Но вера умного человека — это его уставшая надежда. А я не устал. Кроме того, существование синдрома Матерацци — так же, как и обычной проказы — давно уже не вопрос веры, а вопрос клинической практики. Еще в конце прошлого века был зарегистрирован угрожающий рост психических отклонений, вызванных зрительными впечатлениями. Не слыхали о такой эпидемии, где каналом распространения были глаза?
— Так, кое-что... краем уха...
— Да, и уши тоже. Ну, вот, а в начале нашего века медиапсихологи уже констатировали формирование так называемого «мимио-типа», то есть «человека подражающего». И его появление нетрудно было предсказать. Ведь на обезьянолюдей древнекаменного века воздействовали природные факторы среды: холод, недостаток пищи, дикие звери. И адаптация к этим факторам сформировала «человека разумного». А для людей нашего века самым мощным фактором среды обитания стало телевидение, и подвижная, невротическая психика современного человека адаптировалась к изменившейся среде. Естественный процесс. Но не забавно ли, что на пути от обезьяны к человеку инстинкт подражания ослабевал, а сейчас он усиливается? Если это «спираль развития», то ее виток пошел вниз, выпрямляя извилины. Таким образом, скользкая серая почва была уже подготовлена к сползанию в синдром Матерацци. Другое дело — какую роль он сыграл в этой всеобщей деградации современного человека. Некоторые полагают, что главную. Я так не думаю.