— Я же сказал — не буду! — заорал Пеон, выхватывая у Волшебника меч и занося его над головой. И, на выдохе, вонзил блистающее лезвие глубоко в землю.
И чуть не оглох от страшного вопля. На какое-то мгновение Пеону показалось, что он нечаянно нанёс смертельный удар гигантскому, размером с весь лес, монстру, состоящего сплошь из отчаянной ненависти, — но в следующую минуту понял, что это всего лишь сотни окаменевших глоток выдохнули, оживая, застоявшиеся возгласы изумления: «Ну ни хрена себе!», и «Обалдеть!», и «Пустобрёх меня побери!», и так далее, в зависимости от воспитания и уровня фантазии.
Завопил и Ястреб, вновь принявший человеческий облик:
— Чего застыли, спасители худоносовы?! Ноги помогите из земли вытащить!
А потом вдруг стало темно. Подняв глаза, Пеон увидел над головой ночное небо с луной и звёздами. Такое обыкновенное и такое прекрасное…
— Нет, ну я просто поверить не могу! — не унимался Ястреб. — Тоже мне, мудрый и древний. Разыграл такую шикарную многоходовку. И так позорно лопухнулся в финале! И как тебя после этого называть?..
— Во-первых, если уж «многоходовку» — то не в финале, а в эндшпиле. Во-вторых, на самом деле вообще не в эндшпиле, а, можно сказать, в конце дебюта. В-третьих, я не мудрый, а неглупый. В-четвёртых, я не лопухнулся, а как раз таки перемудрил. В-пятых, не намного-то я и древнее некоторых!
— А вот оправдываться не надо, — вставил Пеон не без ехидства.
— Вот именно! — подхватил Волшебник. — Чего это я должен перед вами оправдываться? Уж вы-то трое всяко могли бы хоть «спасибо» для начала сказать. Так что валяйте, называйте, как хотите — вам хорошо, к вам прозвище «Неблагодарные» вместо имени не прилепится.
Пеон молча пожал плечами, отвернулся и вновь принялся созерцать проплывающие под ковром-самолётом пейзажи. И снова живописные, в сущности, виды показались ему невыносимо однообразными и унылыми, к тому же они сменяли друг друга так редко… Потому что все эти реки, поля и деревни были всё ещё незнакомыми, чужими. А он торопился домой!
Но и для того, чтобы продолжать участие в перепалке, не оставалось уже ни сил, ни желания, ни невысказанных аргументов.
Конечно же, Ястреб был прав. Герои — они и есть герои: они же не привыкли, чтобы их кто-то спасал. Они сами кого хочешь спасут, догонят и ещё раз спасут. Так что ожидать от них признательности было, по меньшей мере, наивно. Ну, максимум, можно было рассчитывать на благородство — так ведь и этим Мера далеко не каждого одарила. Даже при Безумном Императоре, когда на поиски приключений требовалась лицензия, и то, говорят, каждому второму заветная корочка доставалась за взятку.
Опять-таки, идея сформировать несокрушимую армию из этого сборища воинственных индивидуалистов — чтобы уж не сказать «сброда» — вызвала у Пеона (какого-никакого, а всё-таки профессионального короля) приступ неудержимого смеха, так что он даже прослушал, на борьбу с каким таким всеобщим злом Волшебник собрался её повести.
И уж в любом случае никак не следовало выкладывать всю историю целиком, с самой первопричины — ни экс-окаменевшим, ни, тем более, отринувшим гордыню.
Что до самого Пеона… Ну, с одной стороны, он терпеть не мог, когда кто-то пытался им манипулировать, — и как король, да и вообще. С другой стороны — он ведь хотел совершить подвиг? Ну, вот и совершил. Единственным доступным ему способом — и нечего жаловаться. Или даже можно сказать по-другому: он оказался единственным, способным этот подвиг совершить, — есть чем гордиться. Так что зерно истины в последнем заявлении Волшебника определённо имелось…
А вот ничуть не пристыженный Ястреб, похоже, настроился препираться до самого Залужанска:
— Вот надо было сначала дать нам хотя бы первое доесть, а потом уже речь толкать, — парировал он. — Тогда бурчание в моём животе не заглушало бы голос совести.
— Ребята, вы меня уже вконец утомили своим пустым спором! Всё хорошо, что хорошо кончается, — вымолвила Роза (бывшее Чудище), и все трое мужчин в очередной раз вздрогнули всем телом — так, словно бы в жаркий летний день кто-то, незаметно подкравшийся со спины, быстро, но плавно провёл вдоль позвоночника кусочком чуть подтаявшего льда — от основания шеи до самой поясницы. Пеон поёжился, Ястреб непроизвольно прижал возлюбленную к себе покрепче, а Волшебник тяжело вздохнул.
— Когда-то, давным-давно, — задумчиво сказал он, — я служил антрепренёром в одном небольшом театре. Однажды давали мы детскую сказку «Новое платье короля». Ну, вы все должны её помнить. Пьеса замечательная, труппа подобралась превосходная, публика была в восторге — и только один мальчик не смеялся и не хлопал, а смотрел на сцену со всё возрастающим изумлением. После спектакля я подошёл к нему и спросил, что ему, собственно, не понравилось. А мальчик ответил, что он просто не понял, что здесь смешного, — а так-то ему всё понравилось, особенно само королевское платье: оно было такое красивое, красное с золотым шитьём… Я это так, ни к чему конкретному — просто подумалось вдруг: магия — это, конечно, мощная штука, но порой бывает и так, что не всё дело только лишь в магии.
— Кстати, о делах! — с нарочитой бодростью продолжил Волшебник. — Нашу-то с тобой, Ястреб, историю теперь придётся начинать сначала. Жаль, конечно, что с армией не получилось, но у меня уже начинает вырисовываться новая комбинация, ещё лучше прежней. Розу пока оставишь погостить у Пеона… ты ведь не против, величество? Нет лучшего способа продемонстрировать друзьям своё бережное — отношение к вашим совместным переживаниям, чем традиционное гостеприимство!
Пеон обернулся — не для того, чтобы ответить на обращённый к нему вопрос, а чтобы полюбоваться на реакцию Ястреба… Но, на счастье Волшебника, первой отреагировала Роза. Причём по-женски, то есть непредсказуемо.
— Не хочу я ни у кого гостить! — заявила она. — Сначала я томилась в родительском доме за семью замками. Потом — в заточении у Дубины. Потом целую вечность бродила туда-сюда по этому кошмарному лесу. Мне надоело сидеть взаперти! Я хочу, наконец, повидать мир, познакомиться с новыми людьми… Знаешь, милый, если уж свадебное путешествие у нас сорвалось — так пусть уж будет хотя бы приключение.
— Ну вот и замечательно! — подытожил Волшебник. — Значит, все втроём гостим у Пеона, скажем, неделю; отдыхаем, всё хорошенько обдумываем — и в путь!
Теперь вздохнул Пеон. Но тихонько, почти что про себя: чтобы Ястреб не услышал и, не приведи Доброхот, не подумал чего лишнего. А ещё потому, что мысль о том, как его товарищи уже скоро вновь отправятся странствовать, а его даже из вежливости с собой не позовут, и он останется дома, с головой погрузившись в государственные и семейные хлопоты… Эта радостная, казалось бы, мысль наводила на него лёгкую грусть. Но признаваться в этом, пусть даже самому себе, он почему-то боялся.
АНДРЕЙ БУДАРОВКамень, храниРассказ
Пополнение на Рогатый Камень привезли под вечер. Пятнадцать человек неловко выгрузились из кузова «студебеккера» и остались на месте, разминая затёкшие ноги. Каждый так закоченел за время поездки, что двигаться не желал.
Иванов обвёл взглядом барак — длинный таёжный сруб, — крохотную избушку десятника возле него, быстрый ручей, бежавший позади них в сторону ущелья, жухлую траву, пробивавшуюся между камней, сам Рогатый Камень, черневший на фоне багрового заходящего солнца, и почувствовал, как внутри что-то расслабляется. Здесь нет конвоя! Нет конвоя, колючей проволоки, собак. Нет регулярных поверок, нет бесчисленных перекличек, нет выученной наизусть формулы, которую выкрикивали конвоиры: «Шаг влево, шаг вправо — считаю побегом! Шагом — арш!». Она звучала после щелчка винтовочного затвора четыре раза в день: утром — перед тем как идти на работу, днём — когда шли на обед и с обеда, и вечером — при возвращении в барак. Фраза стала обрыдшим аккомпанементом лагерного существования. И вот её нет.
Глубоко вдохнув, Иванов закашлялся. Воздух обжёг носоглотку холодом — короткое лето кончалось.
Вместо конвоя их встречал вольнонаёмный десятник со старенькой берданкой.
— Что стали, как истуканы? — заблестел он очками в стальной оправе. Поглаживая левой рукой аккуратную бородку, оглядел пополнение. И качнул стволом берданки: — В барак.
Войдя, Иванов и ещё двое сразу потянулись к печке, вбирая долгожданное тепло, но десятник прикрикнул:
— Отойдите, пусть все греются, вы не одни тут!
Пришлось, как ни было трудно, отодвинуться от потока горячего воздуха. Низкий потолок позволял вытянуться во весь рост только в проходе. Здесь уже стояли человек тридцать. Приметив нары получше — и невелик выбор, ведь новички вынуждены занимать самые дальние от печки места, но какой-никакой существует, — Иванов забрался наверх. На ужин принесли хлеб и жидкий суп, в котором изредка даже попадались нити тушёнки. Житьё на Рогатом Камне обещалось привольное — бытовать бы здесь как можно дольше…
Наполнив желудки, начали укладываться спать. Иванов залез на нары, сунул ноги в рукава бушлата и, расчёсывая укусы вшей, напряг слух, чтобы разобрать шёпот:
— …атник?
— Ефсеич? Та ничё мужик… — ответил пришепетывающий голос.
— Не злобствует?
— Та не… Но потконяет фсё фремя, — шепелявил старожил. — Фчера фот мне по зупам приклатом… Но я сам, сам финоват. Фсё как нато пыло, это та.
— А шо за хрень была такая?
— Та-а… По нужте отошёл, а ему не сказал.
Засыпая, Иванов подумал, что Евсеич, должно быть, и в самом деле неплохой мужик, раз его здесь так уважают…
Утром не завтракали: оказалось, что питание на Рогатом Камне одноразовое — только ужин. На улицу выходили, зябко поёживаясь от утреннего холода. После переклички десятник показал новичкам инструменталку, и каждый взял себе лопату. Иванов сбил на американской ленд-лизовской лопате-совке короткую ручку с упором, приладил длинный новый черенок, поставил инструмент перед собой, зазначил черенок на уровне подб