Жилище беглецов спецагент обнаружил на третьи локальные сутки с начала поиска. Жилищем оказался неумело сделанный из веток шалаш, и, судя по виду, построили его сравнительно недавно. Сделав над шалашом круг, Седьмой убедился в отсутствии жильцов и приземлился. Кроме него и братьев, людей во всей округе не оказалось, зато птиц и животных хватало. Убивать следовало исключительно беглых преступников, смерть любого другого живого организма в столь далёком прошлом могла привести к серьёзным искажениям реальности. Седьмой сжал зубы от злости, представив, сколько живности успели истребить беглецы за то время, что здесь провели.
«Ладно, будем надеяться на лучшее», — решил Седьмой, вышел из хроноскафа наружу и принялся подыскивать место для засады.
Объекты появились к концу дня. В бинокль был прекрасно виден идущий впереди Кейн. Равиль шагал сзади, и на шесте, который братья несли на плечах, висело головой вниз небольшое животное размером с козла или косулю. Седьмой не стал медлить. Подпустив братьев на расстояние выстрела, он двумя пулями, выпущенными из снайперской винтовки, свалил обоих.
Обратный путь Седьмой проделал без происшествий. Автопилот безошибочно привёл хроноскаф в исходную точку четырьмя локальными сутками позже вылета. Седьмой выбрался из машины и оглядел хронодром. Никто его не встречал, лишь Всеми Любимый глядел исподлобья с плаката на щите. Седьмому показалось, что хронодром изменился, только он не мог определить, чем. Пожав плечами, спецагент вызвал дежурное такси-флаер и полетел домой.
— Ну что, явился, козёл офоршмаченный, — завизжала жена, стоило Седьмому переступить порог. — Ты где, сучий потрох, болтался? Я тут, век воли не видать, его жду, все глаза проглядела, а он является как ни в чём не бывало. Где был, спрашиваю, гнида, на малине с кентами да марухами небось ошивался?
— Что с тобой, Маша? — опешил Седьмой. — На какой малине, с какими кентами? И что у тебя с волосами, никак покрасилась?
— Ты что гонишь, урод, — перешла с визга на крик жена. — Какая, к лебедям, Маша? Это потаскуха твоя Маша, с которой на малине отирался? Забыл, что жену Маруськой кличут, козёл безрогий? Я тут дура дурой сижу, а ему и дела нет. Сынок вторые сутки в камере парится, на кармане повязали, дочка, стерва, домой хахалей водит, а отец родной с шалавами зависает. Ты, Семерик, допрыгаешься у меня. Брошу тебя к нехорошей маме, на хрен ты мне такой сдался.
Седьмой ошалело смотрел на ставшую из брюнетки блондинкой жену и пытался понять, что происходит. Внезапно он сообразил, что изменилось на хронодроме. Всеми Любимый также глядел на мир со щита, вот только державную улыбку на его холёном лице сменил блатной прищур.
Закинув ноги на стол, Бугор оглядел обоих Хроников и открыл толковище. Левый, смотрящий за прошлым, и Правый, отвечающий за будущее, ходили в его пристяжи. Сам Бугор был в большом авторитете, недаром Пахан доверил ему вопросы безопасности всего кодлана.
Левый сноровисто разлил водку, Правый поднёс Бугру его стакан и протянул на блюдечке огурец — закусить. Коротко чокнувшись, троица разом опростала стаканы, и толковище началось.
— Я так меркую, братва, — сказал Бугор, отрыгнув, — этих отморозков надо гасить. Во-первых, объявить их как гадов, а во-вторых — мочкануть, и большой привет. Какие будут мнения, господа Хроники?
— За объявой дело не станет, — сказал Левый рассудительно, — пройдут за гадов. А вот насчёт мочилова есть проблема. Они козырный хронокат из конторы помыли, куда на нём когти рванули — ни одна гнида не знает.
— Корешей, подельников расспросить надо, — предложил Правый. — Не может быть, что никто ничего не знает. Верняк, хоть одна падла, но языком болтанула.
— Конь и Щавель не фраера, — возразил Левый. — Когда на такое дело идут, корешей и кентов не подписывают. Мазу держу, что втихаря ушли, без хипеша.
— Ладно, — подытожил Бугор, — хорош базарить, надо дело работать. Сам Пахан в эту заморочку врубился. Никто на стрелочку с Паханом не хочет?
Хроники ответили молчанием. Чем заканчиваются стрелки с Паханом, было хорошо известно. Правый разлил по второй.
— Надо брать гадов, — сказал Левый, выпив. — Пустим по следу кодлу, пацаны их из-под земли достанут. Попишут на месте обоих, и амбец.
— Знаешь что? — спросил Бугор проникновенно. — Ты вот как меркуешь, почему я тут сижу, а ты подо мной в пристяжи ходишь, а не наоборот?
— Известное дело, — нахмурился Левый, — ты в авторитете, потому и сидишь, где сидишь.
— В авторитете, — передразнил Бугор. — Авторитет не эполеты, его на плечи не наколешь. А сижу здесь я, а не ты, потому, что у меня котелок на плечах, а не тыква пустая. Кодлу он пошлёт, чурбак. А эта кодла там такого накидает, что сегодня мы козырные, а назавтра опарафиненными проснёмся. Чего, не помнишь, чем обернулось, когда братва на скок в прошлое рванула?
Левый помнил. Немало козырных тогда получили по ушам, а кто и по рогам схлопотал. Это из тех, кто не сгинул ни за хрен собачий.
— Мой косяк, — сказал, потупив глаза, Левый, — а раз так, подписываюсь на это дело сам. Один пойду.
— Один он пойдёт, — презрительно сплюнул Бугор. — Да тебя Конь за не фиг делать мочканёт, а со Щавелем вдвоём они тебя в секунду уроют. Ты в махаловке последний раз когда участвовал?
— Ладно, братва, — встрял Правый, — чего гнилой базар тереть? Семерика пошлём, ему это дело как раз по масти. Пацан духовой, тёртый, ему двоих отморозков мочкануть, как к бабе на свиданку съездить, падлой буду.
— Вот и я про то, — согласился Бугор. — Давай, наливай по последней, что ли, да шестёркам кликни. Пускай Семерика за рога берут, и в стойло. Сюда то есть.
На этот раз Семерик прыгнул в прошлое сразу на три тысячелетия, но приступать к отработанной процедуре не стал. Вместо этого он приземлил хроноскаф, убедился в отсутствии поблизости людей и надолго задумался. Выходили странные вещи. Очевидно, что изменение реальности подействовало на него напрямую. Маша, переименовавшая себя в Маруську, Первый, ставший Бугром, дети, превратившиеся из двоечников в отморозков. Один он не изменился нисколько, и по здравом размышлении Семерику удалось понять почему. Выходило, что изменение реальности не коснулось его лично потому, что в момент изменения он находился в прошлом. Он продолжал воспринимать себя спецагентом Хронопола Седьмым, а вот окружающие явно видели в нём жигана и мокродела Семерика. Тут было о чём подумать.
Раздумья успехом не увенчались. Не придя к определённому выводу, Семерик принялся сравнивать реальности. Материала для сравнения было немного — фактически о новой реальности он мог судить только по тому, что успел услышать на хронодроме от Бугра.
— Ты, братан, главное, не киксуй, — говорил Бугор, покровительственно похлопывая Семерика по плечу. — Эти падлы только по замазкам крутые, а так ты их легко уделаешь. Мочканёшь — и сразу назад, а я уже о тебе Пахану шепнул. Будешь жить, как у Бога за пазухой. Всё для тебя сделаем — тёлки, тачки, капуста… Главное — сработай как надо.
Семерик обещал и, усевшись в пилотское кресло стоящего под щитом с портретом Пахана хроноскафа, наконец, отчалил. То, что он справится с двумя отморозками, не вызывало у Семерика никаких сомнений. Сомнения появились по другому поводу. Двойное убийство братьев Адамсов привело к смене, прямо скажем, не лучшей реальности на, ещё прямее скажем, гораздо худшую. К чему же тогда приведёт устранение Щавеля и Коня?
Придя к выводу, что эта задача не для средних умов, Семерик успокоился и вновь поднял машину в воздух.
То, что пару номер два он найдёт в том же времени, что и предыдущую, Семерик предвидел с самого начала. История из новой реальности повторялась, как отражение аналогичной истории из старой, но только в кривых зеркалах.
Хронокат без труда удалось обнаружить в давешнем гроте, однако шалаша на прежнем месте не оказалось. Семерик облетал местность по спирали, с каждым витком увеличивая радиус. На восьмом витке, когда уже стемнело, приборы локализовали точку с горевшим на ней огнём малой интенсивности. Дав максимальное увеличение, Семерик убедился, что это костёр. Незаметно приблизиться к двум тёртым уркам на хроноскафе представлялось Семерику делом нереальным. Поэтому он приземлил машину с подветренной от костра стороны на значительном от него расстоянии и выбрался наружу. Обвешавшись под завязку оружием и соблюдая все меры предосторожности, Семерик двинулся в путь. В отличие от диссидентов Адамсов, битые уркаганы Щавель и Конь подойти на расстояние выстрела ему не дали. Видимо, волчья интуиция заставила их внезапно сняться с места и исчезнуть, так что в результате Семерик вышел лишь к едва дымящимся угольям костра.
На выслеживание и сидение в засадах Семерик потратил четыре дня. Наконец, на пятый день случай представился, и Семерик его не упустил. Конь подстрелил козу, и в погоне за раненым животным братаны утратили бдительность. Стоило им оказаться в зоне досягаемости снайперки, Семерик двумя меткими выстрелами снял обоих.
Хронодром был тот же самый, и щит был тот же самый, и так же грозно глядел с него на мир Пахан. Однако внешность Пахана изменилась. Трехдневную щетину сменила окладистая борода, а на ранее непокрытой голове красовалась необычного фасона шляпа. То, что ничего хорошего это изменение не предвещало, Семерик уже знал по опыту. Приготовившись к самому худшему, он направился домой.
— Мама, папа Сёма пришёл, — бросились к возникшему на пороге Семерику дети и повисли у него на шее. — Мама, иди скорей сюда, папа пришёл, он где-то потерял свою кипэлэ.
Из гостиной выплыла жена. Она была похожа и на Машу, и на Маруську, но в то же время не походила ни на одну из них. Семерик оторопело смотрел на заламывающую руки дородную даму в неимоверных цветов халате и жутком лохматом парике.
— Азохен вэй, — возопила дама. — Сэмелэ, где тебя носило и где, скажи мне ради Бога, твоя кипэлэ? Нет, вы посмотрите, шабез на носу, а этот поц стоит тут с непокрытой головой, как последний босяк, ни разу не ходивший в синагогу.