ольными пластиковыми щитами — небрежно, даже изящно спрыгивали, съезжали по насыпи, увлекая щебенку шнурованными кожаными ботинками на толстой подошве. Твердо становились на земле, плотно смыкая строй. По громкой связи звучали команды, и спугнутые ими вороны метались над людьми, оглушая карканьем. Голивуду раздолье — кино снимать. Кстати, и корреспонденты явились...
— Алена Хиросима, «Интерфакс». Пару слов для нашего издания. Как вы оцениваете...
Была журналистка едва ли не плотнее мэра, рыжие волосы, серые глаза; в треугольном вырезе меховой куртки лоскуток черного платья, за который Сим Симыч тут же полез взглядом, и было на что посмотреть... Ах, налетели падальщики! Местных, своих, прижать можно, а эту не пошлешь, как и двух матерых мужиков с «CNN», расчехлявших камеры.
— Подойдите к моему пресс-секретарю, — Сим Симыч обаятельно улыбнулся, — он вам передаст флеш-чип. Там все. А подробнее обсудим завтра, о времени с ним же... Все, все, без комментариев!
Он заслонился рукой в кожаной перчатке от лилового глаза объектива.
На какое-то время случилось затишье — как перед грозой. Все, что нужно, сделано, места заняты согласно боевому расписанию. И в наступившей тишине только вороны орут да шипит, вырываясь из паровозных клапанов, пар.
Ответственные товарищи переглянулись. Сим Симыч потянул ко рту усилитель:
— Мы в последний раз предлагаем вам выйти и сдаться властям! Вас будут судить по закону!..
Лес молчал.
Мэр махнул рукой полковнику Лагутенко. Тот буднично произнес в мобильник: «Огонь».
С противным свистом — как у фейерверка — зажигательный снаряд пронесся над головами и разбился о стволы. Потекло масло. Лениво облизало мшистые серые подножия пламя. Занялись почти одновременно сосновые лапы... скамейка... Лопнула ржавая проволока. Горящие буквы «Берегите лес от пожара» посыпались на песок.
ВИКТОР ТОЛСТЫХ
Приглашение в гости
Рассказ
Мальчик старательно царапал по серебристой дюралюминиевой пластине. Для царапанья он использовал обратную сторону самодельного сапожного ножа, который его отец сделал из ножовочного полотна. Сталь крепчайшая, если остро наточить, то режет как бритва, к тому же долго не тупится. Но самый кончик со временем перестаёт быть таким острым. Для резки именно он используется, поэтому при многократной подточке общий косой угол лезвия начинает потихоньку загибаться. Тогда для сохранения рабочих свойств кончик лезвия укорачивают, делая точилом грубый спил с тыльной стороны. В результате нож приобретает прекрасные царапающие свойства, наверное, уступая в этом качестве только алмазным резцам. Дюралюминий, или в простонародье дюраль, металл прочный, лёгкий и относительно мягкий. Так что если работать аккуратно, то нож не испортится, отец не заметит, за порчу имущества не попадёт, и великое дело будет сделано!
Что же это было за дело? Об этом потом — пока же раскрытая книжка лежала на табуретке и никак дальше не читалась. Изложенные в ней идеи требовали немедленной проверки, и вот для этого усердно и с сопением царапалось. Пластинка толстого дюраля была найдена около авиационных мастерских. Не знаю уж, насколько это был ценный для обороны страны металл и насколько его надо было утилизировать, но в те времена дюраля было полно, его в больших количествах растаскивали по домам и чего только из него не делали. Он прекрасно сверлился, прекрасно резался ножовкой по металлу, прекрасно точился напильниками. Напильники при этом тут же забивались мягким серебристым порошком, отец был недоволен, но рукоделие наследника поощрял.
Царапать было не очень удобно, по каждой линии требовалось много раз с усилием провести резцом, рука быстро уставала, лезвие соскальзывало и оставляло на пластине досадные дополнительные царапины. Это конечно изрядно портило всю картину, хотелось надпись сделать поприличнее, но в пятом классе мальчики ещё не такие сноровистые, как взрослые, а отца привлекать не хотелось. Скорее всего, логики и величия замысла он не оценил бы. Ох, эти родители! Все дети знают, что родители — самые умные существа на свете. Но потом наступает время удивительных открытий. Оказывается, что родители знают и понимают далеко не всё. В данном случае подобное открытие произошло в третьем классе, то есть почти в незапамятные времена два года назад.
Мальчик сначала пытался протравить надпись паяльной кислотой, но что-то с химией было не так — не травилось. Были идеи использовать другие, более податливые материалы, но здесь требовалась долговечность. Дюраль в народе считался вечным металлом — был прочен, не ржавел, а только тускнел, покрываясь защитным слоем окисной корундовой плёнки, по прочности, не уступающей самому алмазу. Ему нравилось плавить на огне алюминий, особенно старые чайные ложки — металл размягчался и начинал течь, собираясь в прочный мешочек из своей собственной миллимикронной толщины оболочки. Это была окись алюминия, в природе образующая прочнейшие корунды, из которых потом делают такую нужную в домашнем хозяйстве наждачную бумагу. Вся надежда была на прочность этой плёнки — пластине предстояло пролежать в земле столетия, если не тысячи лет.
Однако в первый день послание закончить не удалось, а только на третий. Вечером он вышел на окраинную улицу маленького городка и долго искал, куда бы пластину закопать. Дело было серьёзное — нельзя было допустить, чтобы её слишком быстро нашли и пустили на металлолом в переплавку вездесущие пионеры. С другой стороны, нельзя было допустить, чтобы пластина куда-то канула, где её вообще никто и никогда не найдёт. В конце концов, хоть и с серьёзной долей сомнения, но нужное место нашёл и пластину закопал. Дорожная насыпь — когда и у кого в этой глухой местности на отшибе цивилизации дойдут руки, чтобы ее снести? Скорее всего, ещё сверху насыпят, а потом укатают в асфальт на ближайшую сотню лет как минимум. Но потом когда-нибудь всё же решат местность облагородить и, разгребая насыпь, археологи будут внимательно следить, не попадётся ли что-нибудь интересненькое из далёкого прошлого? Вот тут пластина и всплывёт.
Потом мальчик долго сидел на крыльце веранды в ожидании визитёров. Время было назначено с шести до восьми вечера — в широком для них диапазоне. Правда, эта ширина оказалась не очень удобной для него самого — как раз пришло время ужина, мать звала к столу, говорила, что всё накрыто и остывает, интересовалась, не болит ли живот? Ах, что может мам еще интересовать? А он с надеждой смотрел на первые высыпавшие звёзды, пробивающиеся между облаков, и терпеливо ждал.
Почти через пятьсот лет пластина каким-то чудом всё-таки попала к адресату. В ней содержалось послание к далёким потомкам, которые уж наверняка всё открыли, всё познали и овладели всеми возможными технологическими чудесами. Мальчик вежливо просил их, жителей далёкого будущего, «да буде ежели» машина времени принципиально возможна и технически ими реализована, дать ему знать об этом в его время такого-то года, месяца, числа, с шести до восьми вечера у крыльца веранды дома номер такого-то. Машина времени к моменту находки ещё не была создана, поэтому пластина была отсканирована и отправлена в музей. И ещё прошла тысяча лет. И ещё тысяча и ещё... В конце концов в Институт Истории поступил запрос из Архива. К этому времени путешествие в прошлое в принципе стало уже возможным. Разумеется, не точно в то прошлое, которое уже прошло и не восстановимо, а в один из возможных, параллельных, вероятностных миров, столько-то там тысяч лет назад. Оставалась проблема: надежно установить, где стоял тот дом, и где было то крыльцо — городок был снесён под ноль всего лишь через тридцать лет после отправки послания, местность позже основательно переделали, оставив русло великой реки нетронутым в трёх километрах западнее. Архивы были, но районные и очень неполные. Не было даже фотоснимков местности — во времена холодной войны они были засекречены, а по истечении срока просто уничтожались как старый хлам. Но всё-таки сложными и окольными путями, ведомыми невероятной науке будущего, сумели вычислить это место.
Зачем это было им надо, археологам будущего? Зачем тратить столько усилий? Конечно не для того, чтобы удовлетворить праздное любопытство никому неведомого мальчика из неимоверно далёкого прошлого. А чтобы узнать, кто он был и кем позднее стал. Через тысячи лет что-то неладное произошло с обществом: приобретя технологическое совершенство, оно растратило дух авантюризма, оно перестало смотреть на небо, размышлять о путях развития человечества, мечтать о несбыточном и стремиться к недостижимому. Люди рождались, жили, умирали, новые рождались. Куда-то исчезла героика, романтика, неутолимая жажда путешествий, жажда открытий и неустанного стремления искрой сгорающею ввысь. Какой-то важный ген в геноме человека оказался утерян в процессе эволюции, хотя и была надежда, что не безвозвратно. Как это произошло? Это все женщины! Если в далёкие бурные времена они отдавали предпочтение храбрым героям, искателям приключений, сорвиголовам и авантюристам, носителям взбалмошных, неуправляемых и зачастую сомнительных личностей, то со временем всеобщее благоденствие изменило приоритеты, и превыше всего стали ими цениться такие добродетели как спокойствие, благодушие, покладистость, порядочность, законопослушание и предсказуемость. Мужчины авантюрного склада ума вышли из моды и со временем исчезли, унеся с собой этот злополучный ген.
А сейчас он понадобился. Надо было найти потомков этого мальчика — в те далекие времена, буквально через сотню лет, многие известные личности стали сохранять в специальных банках-хранилищах свой генетический материал. Если бы мальчик только оставил след в истории и можно было проследить его прямых потомков, тогда, может быть, удалось бы вычислить и этот исчезнувший ген, восстановить его, а заодно и весь род людской в его прежнем величии?
Мальчик ждал с полшестого до восьми вечера. Он был голоден, продрог, у самого уха зудели и покусывали макушку комары, а хоровое стрекотание кузнечиков раздражало своей оглушающей какофоничностью. Он верил, что гости из будущего явятся, он верил в это до тех пор, пока большая стрелка наручных часов «Ракета» не подошла к контрольной цифре восемь. Он ждал ещё какое-то время в расчёте, что его часы идут неправильно, спешат, или что там, в далёком будущем, могли со временем слегка напутать. Но с этого момента надежда стала быстро таять и через пятнадцать минут сменилась полным разочарованием. Они не появились. Книга на табуретке не была дочитана и вернулась в библиотеку, про машины времени он с тех пор принципиально не читал — поверил, что их быть действительно не может. Конечно, оставалась ещё возможность, что пластина не дошла до адресата, была потеряна или где-то, в каком-то технологическом процессе без участия людей, деформирована и выцарапанная на ней информация навсегда исчезла из Вселенной. Всё могло быть, мог и хвалёный авиационный дюраль оказаться не таким долговечным, как думалось, и где-то со временем рассыпаться в серебристо-серую пыль, рассеяться ветром по полям. По-честному, стоило бы этот опыт повторить. Но что-то уде