СЦЕНАРИСТ. Во-первых, ты никому не растреплешь, во-вторых, тебе никто не поверит. Я и сам-то поверил только потому, что в кабинете Андропова случайно оказался.
ДИРЕКТОР. Теперь понятно, почему Михаил Андреевич в такой спешке решил подключить к проекту режиссёров из стран народной демократии.
СЦЕНАРИСТ. И кого?
ДИРЕКТОР. Лучших. Вайда, Гофман, Кислевский... да всех. Кстати, товарищи из братских стран восприняли задание партии с большим энтузиазмом.
СЦЕНАРИСТ. Это обнадёживает. Но пасаран!
Символически вскидывает сжатую в кулак руку. В кулаке — огрызок от яблока.
МОТОР!
Актриса возвращается к кровати, садится рядом с актёром. Долго и странно смотрит ему в глаза.
ОНА. Сергей Сергеич, зачем меня обижать? Разве я ведьма?
Её рука забирается партнёру под халат, производит там некие манипуляции. Тот молчит и слегка подрагивает, заворожённый.
ОНА. Любовь моя к вам порочна и безнадежна... душа моя мечется и рвётся из сетей... оттого и больно — вам, мне, всем... возьмите же взбалмошную дикарку, она давно ваша...
Мужчина и женщина сплетаются взглядами, словно беседуя мысленно о чём-то тайном, одним им ведомом.
ОН (вдруг кряхтит, разрушая идиллию). Я готов!
РЕЖИССЁР (мгновенно). Звук, свет — быстро!!!
Вспыхивают юпитеры. Герои фильма сбрасывают халаты.
РЕЖИССЁР. Ну, ребятки... Мотор!
Слетает на пол покрывало, обнажается постель — розовая-розовая, вся в пене кружев и бантов. Сорвано одеяло. Загорелые тела отлично гармонируют с цветом простыни, но особенно впечатляют незагорелые участки человеческой плоти; в этом контрасте — настоящее эстетическое пиршество... Любовные игры доводят градус эпизода до максимально возможных значений. Это плазма. После долгой разлуки влюблённые буквально сгорают в нетерпении.
Павильон взрывается музыкой: пошла подтанцовка.
Девушки в перьях располагаются, как задумано балетмейстером — одна в изголовье кровати, другая в ногах. Третья (солистка) свободно перемещается в пространстве декорации. Их движения синхронны, выверены, экспрессивны.
Героиня поворачивается набок — к партнёру спиной, — сгибает ногу в колене, открываясь объективу во всех анатомических подробностях. (Заодно прячет от кинокамеры дырочку на пятке и ползущую от неё «стрелку».) Впрочем, прелестная картинка недолго радует зрителя: герой, хозяйски просунув ладонь, прикрывает её. Ладонь, как котёнок, —ластится, живёт собственной жизнью. «О, милый...» — беззвучно шевелятся губы героини. Тогда герой убирает руку, прекратив пытку, чтобы тут же ввести в композицию новый элемент. Секундное усилие — и скептикам продемонстрировано, насколько убедительна у него эрекция! Героиня охает, с наслаждением принимая удар. Она шепчет, шепчет что-то неразборчиво-нежное... Оператор деловито перемещается вокруг, агрегат на его плече мерно стрекочет.
РЕЖИССЁР. Митя, крупно!
Розовая, распахнутая настежь композиция пульсирует, дышит, ждёт. В цвете — на плёнке шосткинского химкомбината «Свема» — это будет смотреться просто гениально. Герой начинает размеренно двигать тазом, подстраиваясь под музыку; его руки неистово мнут выпяченные напоказ груди. Чмок, чмок, чмок — вот настоящая музыка любви, а вовсе не та, что сотрясает динамики.
Ритм эпизода задан.
Танцовщицы по-своему повторяют и размножают всё, что происходит в постели. Шаманские пляски...
Героиня покоряется общему танцу: всем туловищем ловит движения партнёра, впитывает их неудержимую мощь.
Глаза её закрыты, на лице блаженство — в точном соответствии с художественным замыслом.
РЕЖИССЁР. Больше чувства! Дайте мне чувство!
Актёр даёт чувство, стремительными толчками пронзая пространство кадра.
СЦЕНАРИСТ (вцепившись в поручни пальцами свободной руки). Моя лучшая сцена... Вершина... Разговор с вечностью...
ДИРЕКТОР СТУДИИ (умоляющим шёпотом). Эдичка, дай бинокль! Хоть на минуту! Козёл очкастый, что ж ты за жмот?..
Героиня, издав хриплый вопль, бьётся в объятиях главного героя. Глаза закатились, пальцы царапают простыню, ноги беспорядочно сгибаются и разгибаются.
Плясуньи возле кровати выдают сумасшедшие батманы. Солистка в гуттаперчевом экстазе извивается на полу, показывая высший класс акробатики.
РЕЖИССЁР. Давай финал, Сергуня!
Актёр взвинчивает темп. Но его отточенная техника быстро превращается в хаос. Выплеснув завершающую порцию стонов, он вянет, замирает, виснет на актрисе. Композиция распадается. Оба лежат, устало лаская друг друга.
ОНА. В тайгу... В тайгу...
РЕЖИССЁР. Стоп, снято.
НА БАЛКОНЧИКЕ
Два зрителя, облеченные доверием партии, молча потягиваются, разминают кисти рук, хрустят суставами. На их лицах — чувство глубокого удовлетворения.
СЦЕНАРИСТ (разнеженно). Ты мне что-то говорил? Прости, я отвлекался.
ДИРЕКТОР. Ничего особенного. Хотел предупредить, да как-то к слову не пришлось...
СЦЕНАРИСТ. О чём?
ДИРЕКТОР (мстительно). Чтоб ты в руках себя держал, в азарт не входил.
СЦЕНАРИСТ. Я всегда держу себя в руках.
ДИРЕКТОР. Вот и хорошо... Взгляни на противоположную стену. Осторожно, как бы невзначай. Осветителя видишь? Теперь метра на два выше, под потолком... Только пальцем не показывай.
СЦЕНАРИСТ. Дырка. И чего? Вентиляционное отверстие, надо полагать.
ДИРЕКТОР. Не дырка, а тайное окошко. Да не пялься туда, мало ли что!.. Видел — шторкой прикрыто? Говорят, к нам сюда наведываются и наблюдают за процессом.
СЦЕНАРИСТ (пугливо). Кто?
ДИРЕКТОР. Ты что, дурак?
СЦЕНАРИСТ. Неужели...
ДИРЕКТОР (пожимает плечами). Есть такая легенда. Хотя... кто знает, легенда ли? Известный кинолюб... и женолюб... вкушает плоды искусства...
СЦЕНАРИСТ. Это шутка? Ты шутишь?
ДИРЕКТОР. Я, Эдик, вроде бы главный в здешних лабиринтах, меня боятся. Я, по идее, должен всё здесь контролировать. Но это видимость, хоть и работаю на того же хозяина, что и ты. Мой уровень — не выше балкончика, где мы стоим. Так что я давно не понимаю, где кончаются шутки и начинаются специальные мероприятия.
СЦЕНАРИСТ. Тихо! По-моему, она... колыхнулась.
ДИРЕКТОР. Кто?
СЦЕНАРИСТ. Шторка...
Тёмные полоски материи, закрывающие отверстие под потолком, и вправду колыхнулись — раз, другой...
На балкончике — немая сцена.
СЪЁМОЧНАЯ ПЛОЩАДКА
Юпитеры погасли, музыка заткнулась. Аппаратура перестала шуметь. Актёры, сидя на кровати, вяло перебирают собранную для них одежду.
— Ну и балет, — говорит актёр, набрасывая на себя клетчатую рубашку.
Актриса встаёт, разглаживая помятое лицо:
— Скотина. От «щетинки» вашей у меня ожог.
— Согласно сценария, — парирует он... и вдруг гогочет, показывая пальцем.
И впрямь смешно. Чулки на коленях у героини вытянулись пузырями, как, извините, тренировочные штаны у мужиков. Вспыхнув, актриса поспешно влезает в ночнушку и в пеньюар.
— Урод, бездарь. Будьте вы прокляты. Импотент, рухлядь...
Поправив причёску, она уходит за стеночку, — с гордо поднятой головой.
Кстати, причёска, в отличие от сценического костюма, с честью выдержала испытание. Великолепные букли остались нетронутыми, разве что подвинулись чуть, как парик. Всё-таки лак «Прелесть» — хороший лак. Прочный, почти железный...
В декорацию медленно вступает режиссёр. Он задумчив.
— Недурственно, голубки мои. Сделаем ещё дубль, и хватит.
— Как! Ещё дубль?! — Актёр вскакивает, забыв про трусы в руках; стоит в одной рубашке.
Режиссёр мрачнеет:
— Такое чувство, будто в сцене чего-то не хватает. Признаюсь, я шёл утром в павильон с тяжёлым сердцем. И ночью плохо спал, думал... Смотрел вот сейчас на вас, пытался проникнуться чувственной красотою, вами изображаемой, ставил себя на место зрителя... нет, не берет.
— Вероятно, дело в исполнителях? — произносит актёр с опасным спокойствием. — Исполнители не соответствуют уровню режиссуры?
— Вы с Ларой — это вулкан, к вам — никаких претензий... Сделаем паузу часа на два, я обдумаю ситуацию. И повторим.
— Да ты что! — ужасается актёр. — Я целиком выложился!
— Ну, три часа. Восстановишься.
— Чего тебе ещё не хватает? В объектив брызнуть?
— Кстати, свежая идея, — соглашается режиссёр. Складывает пальцы кадриком; прищурившись, смотрит сквозь эту конструкцию, что-то прикидывая в уме. — А попробуем.
— Вот тебе!!! — актёр сопровождает выкрик неприличным жестом. —Дублёра бери! Каскадёра!
— Сергей, прекрати истерику! — кричит в ответ режиссёр. — Будет столько дублей, сколько я скажу! Или ничего не будет — ни кина, ни премии, ни твоего заслуженного звания!
Бунт подавлен. Шваркнув трусами оземь, актёр плюхается обратно на кровать... Режиссёр объявляет всем:
— Благодарю за службу, товарищи! Встречаемся через три часа.
Подлетает актриса — уже полностью одетая (брючный костюм, сумочка, шляпка).
— Никитушка, я в буфет, хорошо? Тебя не жду. Говорят, там сосиски дают. Ещё мне Галя обещала палочку копчёной колбасы оставить... (Торопливо стирает грим, глядясь в зеркальце.) Муж возвращается с натуры, а кормить его нечем, стыд и срам...
Изящно махнув на прощание рукой, исчезает.
Помещение быстро пустеет — все прочие персонажи тоже расходятся. С балкончика спускаются высокие гости.
ДИРЕКТОР СТУДИИ. Хватит с меня, я старый человек... Но Ларочка — просто чудо! Будь помоложе, снял бы штаны и полез под софиты.
РЕЖИССЁР. Лично тренировал. А то оставайся, дублёром будешь. Морду оставим за кадром, чтоб девки на улицах на шею не вешались... (Долго, бесконечно долго смеётся. Смех превращается в икоту. Отвернувшись от собеседников, режиссёр вытирает слёзы.) До чего же хреново мне, братцы, если б кто знал...
СЦЕНАРИСТ. Что-то случилось?
РЕЖИССЁР (тоскливо). Смыть бы плёнку. Так ведь не позволят, вот он первый и не позволит.