Пусковые ракетные шахты, в которых ждали – и дождались однажды – своего часа ядерные полуторамегатонные «Трайденты», давно опустели. За исключением последних двух «Актов возмездия», разумеется. Реактор же много лет назад, перед самым пуском ракет, был переведен экипажем в экономический режим, да так в нем и оставался, и этого вполне хватало для дремлющей подлодки, неторопливо продолжающей свой путь во мраке.
Спешить некуда.
Первым после боевого пуска умер Капитан.
Он был настоящий и честный военный моряк с большой выслугой лет, огромным опытом и стальным характером. Когда поступил подтвержденный приказ на боевое применение ракет, Капитан отдал все необходимые в таком случае команды, твердой рукой повернул один из блокирующих ключей на пару с другим старшим офицером и принял потом доклады о выходе ракет из пусковых устройств от экипажа, который сработал, как и предполагалось, – точно и безупречно.
Минуту спустя он передал командование первому помощнику и спустился из центрального поста к себе в каюту. Где заперся, а после выставил на стол запечатанную фляжку коллекционного «Johnnie Walker Blue Label» за три с половиной тысячи долларов и чистый стакан, а рядом положил пистолет и свою форменную кепку.
Капитан много лет командовал «Делавером». Он прекрасно сознавал, какую фатальную мощь несет его корабль сквозь океан, и нисколько не сомневался в том, что по приказу всю эту мощь применит безо всяких рефлексий. В конце концов, это были цель и смысл его службы, а службу он выбирал себе сам.
Но не менее четко он понимал и другое.
Что По-Ту-Сторону, сквозь эти же глубины, идут похожие, только чужие, тяжелые атомные ракетоносцы, не меньшие по размерам и мощности арсенала. И на каждом, конечно, есть не менее опытный, решительный и верный долгу Капитан, который так же не дрогнет, поворачивая по приказу ключ на старт…
…А значит – уютный, обжитой домик в пригороде Вашингтона, скорее всего, уже разлетелся пеплом вместе с айвовыми деревьями в саду. Вместе с любимой женой, двумя маленькими дочерьми и стаффордом Макси, которые не смогут укрыться: от ТАКОЙ войны укрыться негде. Да уже и незачем.
Видит Бог: то, что Капитан ушел со своего судна не последним, стало единственным нарушением долга с его стороны.
Корабельный врач делал все, что мог, пока мог: складывал тела (самоубийство; последствие вооруженной драки; отравление технической спиртосодержащей жидкостью; травма, не совместимая с жизнью; ожоги четвертой степени; снова самоубийство…) в рефрижератор, педантично пополняя базу данных учетными записями. Потом начал помещать тела в продуктовый холодильник, по мере освобождения объемов. О похоронах по морской традиции речи не шло: для этого надо подняться на поверхность, а там, сами понимаете, хоронить пришлось бы всех подряд и сразу. Нет-нет, только через год-полтора-два, когда чуть спадет радиационный фон… Да и всегда остается надежда на земное погребение, чем черт не шутит?..
Врач сделал себе укол в приступе жестокой депрессии, когда единственный оставшийся в живых кок снова урезал на пятую часть паек, и без того мизерный, и теперь оставалось только ждать голодной смерти остатков экипажа.
Урезание вызвало очередной кровавый бунт – последний, но самый разнузданный. Жертвами которого стали многие, а среди них и исполняющий обязанности капитана, лейтенант-коммандер, ранее управлявший силовыми установками и сохранивший твердость духа во всеобщем отчаянии, даже когда совсем замолчал эфир, спутники перестали передавать GPS координаты, а от командования не дождались более ни одного приказа.
Потом среди полуживых подводников не осталось ни одного, кто знал бы, как вообще произвести всплытие.
Последним скончался маленький гидроакустик-энсин, тихо и в блаженном состоянии, поскольку сошел с ума задолго до этого. Ко дню своей смерти он несколько суток кряду сидел в кают-компании и играл в традиционный криббедж с друзьями. Друзья по мере разложения оседали и сползали со стульев, но энсин упорно и заботливо собирал их и водружал обратно со словами увещевания. При этом он не ел, не пил, и ходил под себя, пока смерть не пришла к нему. Тогда он вдруг почувствовал, что колышек для криббеджа становится необыкновенно тяжел. Энсин решил немного поспать, извинился перед друзьями и закрыл глаза – в последний раз.
С кончиной этого офицера в отсеках все стихло и замерло. Не получая установленное время команд с пультов и не фиксируя движения в отсеках, бортовой компьютер погасил все мониторы, сигнальные паннели и дежурное освещение. Потом запустил авторулевой на движение по курсу «после часа X», заложенному в память. Самый малый ход, шумоподавление. Раз в месяц – всплытие под буй для получения координат и автоматической коррекции курса. При отсутствии сигнала GPS – обратное погружение и движение по счислению на основе последней коррекции данных.
…При первых признаках атаки, повреждении, при посадке на грунт или иной нештатной ситуации – неплановый подводный слепой пуск «Актов возмездия» по территории стратегического противника, полное всплытие и самоликвидация с подрывом реактора.
…При благополучном достижении «часа Х-дубль», заложенного в память и отсчитываемого от зафиксированного боевого старта ракет, – всплытие, плановый поочередный слепой пуск «Актов возмездия» по территории стратегического противника и самоликвидация с подрывом реактора.
Черный смертоносный Левиафан, дремлющий на ходу, в глубоком сумраке, в равнодушном ожидании назначенного ему часа.
Нельзя не признать: Безумный Йенссен, капитан корабля – Охотника «Баловень Судьбы», несомненно, являл собой Эталон Правильного Капитана. Таким, каким положено быть Настоящему Капитану (в представлении большинства, по крайней мере): бородка и трубка, спокойствие и уверенность, решительность и обстоятельность. А также интуиция, чрезвычайно развитая долгой и чертовски нелегкой жизнью, и очень трезвый взгляд на возможности своего корабля и своего экипажа.
Большой Недовойне капитан Йенссен отдал правую ногу, полтора не очень нужных пальца левой руки, квартирку на окраине полностью разрушенного Сан-Диего, год жизни на лечение и реабилитацию после лучевых ожогов и половину зрения на правый глаз.
И считал, что очень дешево отделался.
До Недовойны Йенссен (тогда еще не прозванный Безумным) водил сухогруз каботажем вдоль тихоокеанского побережья обеих Америк. Сухогруз погиб в составе эвакуационного конвоя, а выживший капитан Йенссен нынче был уже немолод, грузноват, сед, носил военную форму, как прежний капитанский китель (то есть далеко не всегда и не везде), да так и не освоил полностью военно-командную манеру поведения на вверенном ему Охотнике.
Сейчас Йенссен любовался с ходового мостика на рассвет под трубочку доброго довоенного табака (большая коробка Виргинского, часть правительственной награды за отличную службу).
«Баловень Судьбы» неспешно следовал четыре узла норд-тэнь-норд-ост в сотне миль к востоку от островов Кука, оставляя взошедшее солнце по правому борту и расходящийся след за кормой. Солнышко, анемичное и дрожащее, проступало из мглы и мути у горизонта. Отражение его серо-багрово плавилось на ленивой, пологой зыби и колыхалось вместе с нею под полным штилем. Который день уже погода баловала экипаж: светило вполне отчетливо просматривалось сквозь пыль в верхних слоях, радиационный фон оставался очень скромным, никаких дождей и даже не очень холодно. Верных семь-десять, если по Цельсию. Пророчимая «атомная зима», к счастью, так и недонаступила.
Холод донимал только юнгу, тощего и довольно бестолкового паренька, что маялся рядом с Капитаном на мостике.
Юнга подошел с запросом на расходники, от Мастер-комендора – и вынужден был теперь торчать здесь, под страшным небом, возле зыбких релингов над пучиной, повторяя «да, Сэр!» и «нет, Сэр!», поскольку у Капитана случилось настроение отечески поговорить. Первый рейс на Охотнике начался для парнишки совсем недавно, он еще не привык бояться спокойно. Единственным позитивом в окружающем юнгу мире был в эту минуту только уютный запах от капитанской трубочки.
– …Чудеса, юноша, именно ЧУДЕСА! И не возражайте.
Юнга возражать вовсе и не думал, он только пытался не очень громко стучать зубами. Получалось так себе.
– …Мы живем в самую что ни на есть настоящую эпоху чудес. Вы ведь родились незадолго до Недовойны? Ну, тогда просто представьте: на судне пожар, в трюмах течи. Стоишь у амбразуры на наспех бронированном мостике, вокруг полуживые и мертвые товарищи, ноги скользят в натекшей с тебя и еще с кого-то кровище, стекла противогаза запотели, рулевое сдохло окончательно, а снаружи валит черная гарь, а дозиметр трещит-захлебывается, и понимаешь так ясно-ясно, что – все, сам тоже уже покойник: сейчас будет удар. Последний и окончательный. Шкурой чувствуешь, как где-то в стратосфере разделяется боеголовка, и боевой блок начинает падать к тебе в гости… Или как лязгает затвор за горизонтом, на линкоре противника, вгоняя в камору атомный тактический снаряд… Ждешь, молишься за грехи свои… И – ничего. Нету последнего удара! Просто нет. Ну, не чудо разве? Спускаешь шлюпки и живешь дальше!.. Но самое главное: что, слава Тебе, Господи, Недовойна вообще остановилась в шаге от невозврата. Еще десяток ядерных атак – и финита. Выживание на планете невозможно. Ос-та-но-ви-лись! Одумались ведь, очухались! Все враз, по обеим сторонам! Эпоха чудес, брат-смертник, именно: эпоха чудес. Да, трудно. Да, ресурсов нет, считай, никаких и ни у кого. Да, людей осталось на всех континентах – кот наплакал… Голод, болезни, вырождение, смертность… А знаешь, в мое время были в моде такие фильмы… Как человечество выживает ПОСЛЕ ядерной войны. А? Смешно? Не смешно. Какое там было бы, к черту, «выживание»? Какое «человечество»?! У нас война и не началась толком, а мы уже на грани… Но – живем же, худо-бедно! Через век-другой легенды слагать начнут… Если мы сейчас не оплошаем, конечно, брат-смертник…
Капитан перебросил челюстью трубочку справа налево и слегка кивнул куда-то вперед по курсу.