— Ураганка! — восхитился тот, что первым обсмеивал Дуню.
— Крештен! Ты не исправим! — вздохнуло начальство, но вполне добродушно, явно нисколько не боясь за свой авторитет. Потом резко вернулось к страннице. — Значит так, крольчонок, говорю один раз. Во-первых, беспрекословно слушаешься меня. Крештен-то поболее моего на железке работает — ничего объяснять не надо, а ты у нас временный гость. Во-вторых, довозим только до станции. После, звиняй, ты уж своим ходом. Там дальше кордоны — мышь не проскочит. В-третьих, если заловят, прости девонька, но мы тебя не знаем — не видели, не встречали. И, в-четвёртых, к мальчикам моим не приставай.
Прозвучало это так, как если бы бригадир действительно имел в виду, что пассажирка способна кому-нибудь в подружки навязаться, а не наоборот. Дуня икнула. Затем часто-часто закивала и с тоской посмотрела в приоткрытую дверь. Вообще-то девушка согласилась бы сойти сейчас, но мелькавшее снаружи лоскутное одеяло полей намекало, что, раз, скорость у поезда теперь немаленькая, а, два, уже поздно — «эльфов» она найдёт, если те сами приложат к тому усилия. Оставалось надеяться, что женишкам судьба невесты небезынтересна.
— Вот и ладненько, со всем разобрались, — широко улыбнулся курчавый. — Есть-то, стопщица, хочешь?
Дуня несмело улыбнулась.
— Так, садись, — позвал Крештен. Через мгновение её в три пары рук усадили на низкий ящик, водрузили на колени миску с чем-то дымящимся и нарубленным на куски, сверху кинули пласт бекона и ломоть хлеба. Левая ладонь девушки сжимала самую что ни на есть настоящую вилку, а правая — кружку, кажется, с той самой «ураганкой». Из кружки пахло анисом. — Звиняй, у нас только репа. Набольшие опять не договорились, кто сколько платит за рис.
— Я люблю репу, — не то чтобы солгала Дуня.
— Это правильно. Хоть одна из вашей братии нормальная! А то ж вечно бунты из-за какого-то белого зерна устраиваете! Нет бы из-за жёлтого, что ли, а то всё белое-белое…
— А она всё равно нас боится, — встрял в чужое ворчание насмешник.
— Ты бы не боялся? — бригадир покачал головой. — Особенно, когда кто-то бубнит о восстаниях. Она же не виновата, что её отец с человеком нагрешил!
А вчера-то её маму в дурной связи с эльфом обвиняли… Гостья глянула исподлобья на окружающих. Вроде бы на остроухих не похо… А разве она хоть одного встречала? Да и вон у того, лысого, уши впрямь заострённые, а у других не видны за шевелюрой.
— Давайте мы ей споём, — предложил самый молоденьки, безбородый. — Ту самую.
— Давайте! — радостно поддержала бригада. В руках зачинщика словно из ниоткуда возникла гитара. Парень попробовал один-другой аккорд, подтянул пару струн и завёл песню. Голос его, высокий и бархатистый тенор, звучал мягковато, но всё-таки задорно — Дуне понравилось, пусть и оригинальное, первое услышанное, исполнение было на порядок лучше.
…В чулане заперли дитя,
Но меч нашёл, наглец,
И с хламом тем к ногам припал:
«Благослови, отец!»
«Иди, — устало прошептал, —
Там, под горой ларец.
Найди, возьми, неси сюда», —
Благословил отец.
Сияя медным пятаком,
Мечтая, что певец
Слагает миф о смельчаке
Благослови, отец!
Скакал герой вперёд, вперёд,
Но тут нагнал гонец:
«Прошу, пойдём, славнейший сэр
Благослови, отец!
Похитил дочь злой чародей,
Сын бесов и подлец!»
«Спасу! Не бойся!» — обещал
Благослови, отец!
Пред войском демонов возник
Безумный наш храбрец…
И только тихо смог сказать:
«Благослови, отец…»
От страха меч в руке дрожал —
Был парень не боец,
Но в полный голос вдруг завыл:
«Благослови, отец!»
Бежали прочь созданья тьмы —
Так жуток стал малец.
И даже мага испугал
Благослови, отец!
Беду отвёл, на прежний путь
Вернулся удалец,
Не слыша девушки мольбу:
«Благослови, отец…»
Проехал тысячу он вёрст
И плюнул на ларец,
Ведь в мыслях очи вместо слов
«Благослови, отец!»
Девицу замуж он позвал,
Повёл ту под венец,
Впервые к месту попросив:
«Благослови, отец.»
Дуня, отставив кружку на пол, звонко захлопала. Да уж, теперь ясно, отчего менестреля так задела её кислая рожица. Впрочем, звёзды эстрады все такие чувствительные…
— Понравилось, крольчонок? — бригада поддержала девушку радостным гоготом и форменным рукоплесканием.
— Да, — пискнула пассажирка. Смущение и испуг постепенно покидали её, хотя стремление сжаться в комок всё ещё оставалось при ней.
— Ух ты! Какой голосок! Может, и ты нам что исполнишь?
Девушка замотала головой.
— Стесняешься, — догадался бригадир. — Тогда попозже. А теперь давайте выпьем за нашу гостью!
Не пить за себя показалось невежливым, потому Дуня, втайне надеявшаяся, что о её порции забудут, вытянула кружку из-под бочек, куда уже успела впихнуть её ногой. Чокнулась, пригубила. Некоторое время пыталась понять, куда делся воздух. Затем, когда всё-таки его отыскала, схватила вилку и опробовала месиво из миски. Вкусно. Действительно — репа. И лишь после утёрла глаза и нос. Рядом хохотали здоровенные мужики — представление им понравилось.
— Хороша на железке водица? — невинно поинтересовался Крештен.
— Не то слово, — кивнула Дуня. — Но петь я всё равно не буду!
— Ребята, ещё пара глотков — и она наша, — подначил бригадир. — Посмотрите, какая уже разговорчивая стала.
Девушка вспыхнула и твёрдо решила про себя ни за что не открывать рот, иначе она им тут заведёт арию Лягушонка, ту самую, привидевшуюся в кошмаре, что мучил в замке сэра Л'рута. И это — полбеды. С неё же станется затанцевать, как приснопамятный скелет-марионетка.
— А откуда вы эту песню знаете? — тотчас отступила от намерений странница.
— Да был тут стопщик месяца два назад. Весёлый мальчишка, хоть и наглец, каких свет не видывал. Да таким можно, если не сказать — нужно! Не из наших и не из людей, и не полукровка — в общем, нездешний, пришлый. Откель — не разобрали, плохо он язык знал. Зато пел… Ох, иная мелодия так за душу брала, что рыдать хотелось. Влюблён, видать, парнишка в кого да сам же от себя за задором скрывает. Одной песне он нас научил… А ты, крольчонок, знаешь, о чём она? Мы ж слов не понимаем.
— Знаю, — пожала плечами Дуня и рассказала всё как есть. Лишь закончив, она обнаружила, с каким облегчением на неё смотрят работники железной дороги. — Что такое?
— Да так, — выдохнул бригадир. — До последнего боялись, что мальчишка над нами подшутил — с его-то характером станется. Всё-таки не обманул он нас с песней.
Как это водится в поездах, быстрый и шумный обед легко и незаметно превратился в долгий тихий час, наполненный удовлетворённым сипом, сладким причмокиванием и переливчатым храпом. Почти вся бригада улеглась спать. Лишь пара игроков в местное домино собралась было постучать костяшками, но стол из бочек надёжно оккупировали Крештен и бригадир с помощником. По крайней мере, Дуня решила, что «хрупкий и маленький» насмешник — второе лицо в команде. А Крештен? Крештен, видимо, старожил и гуру, к которому и начальству за советом обращаться незазорно.
Претендовать на место этой троицы, судя по суровым взглядам и толстенной потрёпанной книге на бочках, смысла не имело. В остальной же части вагона не доставало света — единственный, более-менее подходящих для игры пятачок у всё так же приоткрытой двери заняла девушка. Она отстранённо наблюдала, как необъятные луга сменяются чащами, распадающимися на перелески и вновь собирающимися в тонкую полосу деревьев у самой дороги — сквозь зелёные ветви сверкали золотом поля. То пространство разливалось огромным голубым озером, то зарастало покосившимися домишками какой-нибудь деревеньки, безвременно ветхой. Не раз и не два поезд пересекал полноводные реки и покрытые ряской пруды. Впрочем, не всё оказалось настолько же привычным обычному путешественнику: встречались луга, на которых ветер играл не среди травы, а качал головки грибов на тонких ножках, далёкие деревья представлялись чересчур высокими и походили на дома, нежели на растительность, а у горизонта порой мелькало нечто огромное, словно там стояли небоскрёбы или гигантские замки. Подробностей Дуня разглядеть не смогла — мешали зрение и скорость поезда.
Попросить гостью потесниться хозяева отчего-то не захотели — возможно, не так уж и велико было желание играть — и тоже завалились на кровати.
Всеобщий дневной отдых Дуню нисколько не удивил — «стопщицу» и саму клонило в сон, хотя ещё недавно она встала с постели… тьфу ты, с корней псевдодуба. Поразило девушку другое: к ней не лезли с расспросами — удовлетворившись невнятной байкой за обедом, бригада предпочла незнакомке подушки и одеяла. Не то чтобы странница была против, очень даже за, но непривычно оно как-то.
— Мы ж ночная смена, — хмыкнул насмешник. — Ребятам скоро работать. — Он улыбнулся.
Дуня покраснела.
— Да что ты всё время смущаешься, крольчонок? — изумился следом Крештен. — Этак ещё сгоришь ненароком. И как нам тогда твой пепел таможне объяснять? На границе ох как некромансеров и прочих падальщиков не любят!
Путешественница так и не поняла — серьёзно он или нет. По тому, как бригадир с помощником синхронно приложили руки к груди, будто под рубахами прятались обереги, а сам Крештен сложил пальцы щепотью — явно охранный знак, — здоровяку было не до шуток. Час от часу нелегче.
— А тот мальчик?.. — девушка всё никак не могла придумать, как вежливее и к месту задать вопрос, а тот возьми и сам всплыви, чтобы отогнать неловкость и суеверный страх. — Как же он успел вас песне научить, тем более, на неизвестном языке?