— Что? — догадалась подать голос Дуня.
— Да, сообразительная, — кивнул чародей и резко перешёл на язык Эстрагона, видимо, цину. — Ничего, девочка, это мы о своём…
Лаура, Лауретта
Да Жанна и Жаннетта
Гуляли по лесочку,
Собрали по грибочку.
Лаура…
— Заткнись, творческая твоя душа! — рявкнул волшебник. — Теперь я понимаю, чем ты намерен отбиваться от врагов! Благо ничем другим ты и не умеешь. Вот только пойми, мальчик мой, не все оценивают искусство, мало кто чувствителен к звуку, а некоторым так и вовсе медведь на ухо наступил — что ты с ними делать станешь? Настоящий бой — это не кабацкая драка, в нём и убивать порою приходится.
И что? Этот служитель Мельпомены и почитатель Гермеса, удачно делающий вид, что имеет отношение к совершенно другой музе, не говоря уж о богах, явно уже занимался членовредительством — и не все его противники, а то и жертвы, оставались среди живых. Дуне достаточно было припомнить лицо менестреля, когда он заносил статуэтку над безумным правителем. Да, тогда парень не смог принести смерть, но лишь оттого, что это и впрямь была не его работа. К тому же наследничек без чужой помощи прекрасно справился.
— Лу, чего ты взъелся?
— Не хочу стать свидетелем рождения новой шедевры!
— Это всего лишь считалка. К слову пришлась. И не моя она, — пожал плечами музыкант. — Я её где-то слышал.
Дуня тоже. Имена там, правда, были другие, но народное творчество на то и народное, чтобы подходить каждому да по любому случаю.
— Надоел ты мне больше пареной репы, мальчик мой… Так, что насчёт саламандры? Говори на цине.
— А что насчёт фейерры? — менестрель вновь пожал плечами. — Ядерная исключается сразу. Во-первых, не похоже абсолютно. Во-вторых, ты меня отсюда выкинул бы ещё на остаточной энергии портала.
— С чего бы мне так себя утруждать? — скептически хмыкнул маг.
— Я ведь не совсем твой мальчик. Вернее, совсем не твой, а, как бы так выразиться… вроде как золотой, — отмахнулся парень. — Что там у нас ещё по… хм, естественной линии? Химия, бактериология…
Выражений, которые последовали дальше, Дуня не знала — в Эстрагоне их не за чем было учить. Мастер Лучель напрасно опасался за свои секреты. И, судя же по мрачневшему с каждым словом лицу, он зря сомневался в аналитических способностях напарника.
Несмотря на удручающий пейзаж, страннице хотелось есть.
Она довольно-таки быстро отвыкла от нерегулярного питания. Если на чистоту, и отвыкать было не от чего: детство и школьные годы сейчас казались далёкими, чтобы помнить, как жилось тогда; в институте Дуня о еде попросту не задумывалась — когда та действительно требовалась, всегда находилась в достаточном количестве; под боком у Пышки и Рая, даже стесняясь их до немоты, невозможно было остаться голодной — оба повара с лёгкостью могли перекормить. По дороге от замка сэра Л'рута к кафе «Дракон и Роза» еда стояла на втором месте, но ограничений в общем-то тоже не имелось: близнецы-турронцы и сами любили набить желудки, а железнодорожная бригада, кажется, всегда была рада собрать обед в неурочный час. Конечно, в обозе Пятиглазого пищу выдавали строго по расписанию, но у запасливого Сладкоежки в карманцах всегда обнаруживалось яблоко, не очень чёрствая горбушка или кругляш сладкой репы. Мальчик, похоже, сам это не ел, делая запасы для великовозрастной подопечной, неумехи и неженки. Пожалуй, только в самом начале своего странного путешествия Дуня испытала некоторые неудобства из-за отсутствия чего пожевать, но и тогда она больше боялась, нежели страдала от голода. Сейчас же страха не было. И чего пугаться, если за руку тебя держит настоящий защитник, а вокруг одни мертвецы? Девушка уж позабыла, как бегала от ожившего скелета и как на ней отразилось случайное прикосновение призрака.
— Темнеет, Лу.
Что же она такая к жизни неприспособленная?! Не догадалась прихватить с собой ни хлеба, ни плитку шоколада, пусть то и другое ненастоящее, зато сытное!
— Верно. И ветер поднимается. Будет ураган.
Дуня очнулась от размышлений о своей никчёмности и недоумённо огляделась. Тучи не стали чернее, лишь покраснели по краям — смотрелось ужасно — и спустились пониже. Странно, что такие высокие мужчины не задевали небо макушками. Эти великаны вполне могли расчистить небеса для золотого солнца… впрочем, оно, яркое и весёлое, здесь казалось неуместным. И не похоже было, что ветер усиливался, скорее, он стихал — воздух вдруг стал тёплым и тяжёлым.
— Ночь будет холодной, — продолжил тем временем мастер Лучель. — Поднажмём-ка, мальчики и девочки, я вижу деревья.
— А толку-то, Лу?
— Немного, ты прав — всё ж не обещанная тобою роща. Но деревья живые. Там есть магия. Мало. Но есть, на чём ставить защитный купол, да и амулет зарядится быстрее. Мы должны обустроиться, пока не догорит закат… ибо мне страшно представить, что тут творится ночью.
— Может быть, ничего, мастер Лучель, — подала голос Дуня.
— Может быть, — откликнулся волшебник. — Помолись об этом, девочка. А мы всё-таки побережёмся.
Несмотря на призыв поторопиться, быстрее они не пошли, как и не очень-то старались со стоянкой. Добравшись до пятачка, заросшего вполне приличными, чем-то напоминающими берёзы, деревцами — девушка-то ожидала увидеть хилые безлистые раскоряки, — они замерли. Странница, удерживаемая на месте певцом, пыталась ослабить тугой ворот платья — ей было душно, так она не задыхалась даже при беге по туннелям гигантской лаборатории. Спутники безмолвно смотрели на перелесок. Собственно лес белел шагах в ста, и больше всего он походил на те самые «стволы поломанных хребтов», о которых так и не сочинил балладу менестрель. Не лес, а костяной частокол.
— Серебрянка, — выдохнул на языке сэра Л'рута опекун.
— Серебрянка? — недоумённо переспросила Дуня, оставляя одежду в покое. Двумя руками шнуровка распускалась легко, а одной лишь запутывалась сильнее.
— Серебряная смерть, — пояснил по-эстрагоновски менестрель. — Земля умирает. Если поутру отсюда не выберемся, можем считать себя мертвецами. Лу, будешь ставить купол?
— Вы выберетесь. Я знаю! Я с вами уже встречалась, только для вас это…
— Буду, мальчик мой, — недослушал маг. — Девочка, потом расскажешь. Сейчас, мальчики и девочки, сядьте, где стоите, и не мешайте мне. Солнце закатится через десять минут. Надо успеть.
— Но…
Парень опустился на землю, утягивая за собой девушку. Та вздохнула. Потом — так потом. Есть дела и поважнее.
— Пожалуйста, — она умоляюще глянула на менестреля, теребя ворот. — Помогите.
Музыкант, как ни странно, понял сразу. Скорее, поверить не мог: чтобы убедить себя сделать то, о чём казалось, просили, ему понадобилось несколько секунд. Недолгих, как и положено секундам, но для задыхающейся Дуни ставших вечностью. К счастью, вечность внезапно оборвалась: певец неопределённо хмыкнул — мол, какая мне разница? Если симпатичная девушка просит её раздеть, то он, что, враг себе?
— Как тебе это удалось? — он взялся за шнуровку.
— Не знаю. Как-то, — сдавленно прохрипела странница. Она говорила едва слышно, так как боялась, что лёгкие опустеют, а чем заполнить их не найдётся. Куда же делся воздух, пусть и полный смрада?
Менестрель больше с вопросами не цеплялся. Он со сноровкой, выдающей немалый опыт, возился с платьем. Особенно крепкий узел не постеснялся расшатать зубами — Дуня чуть не задохнулась по совсем иной причине, но жара, катившийся по вискам пот не позволили отвлечься на глупости. Голова кружилась не оттого, что девушка сидела на колене у молодого мужчины.
— Так лучше?
— Да, — она вдохнула полной грудью — завязки не мешали! Так же Дуня наслаждалась жизнью на постоялом дворе, когда вот этот же тип освободил её от сжавших рёбра бинтов, хотя тогда его никто ни о чём не просил. — Лучше.
И снова что-то сдавило грудь. Девушка рванула бы проклятый ворот — снять это дурацкое платье! — но её остановило удивлённое:
— Ты что делаешь?!
— Душно, — нашла в себе силы пояснить несчастная.
И в следующий миг она буквально оказалась спелената крепкими объятиями. Не человек, а верёвка какая-то!
— Лу. Лучель! Побыстрее! Она сейчас с себя кожу начнёт снимать!
— Дунька. Да Дуня же! Евдокия Семёновна, вставай! — кто-то настойчиво и сердито тряс за плечо. Больно, синяки останутся.
Девушка отмахнулась от нахала… хм, кажется, нахалки… как от надоедливого комара. Кусать — кусай, только не звени. Твоя, мол, взяла — расчешусь в кровь, но выспаться-то дай! Каникулы как-никак. Или выходной? А-аа, какая разница — главное, из кровати не вылезать!
— Живо, кому говорят, вставай! — рявкнули над ухом. Другой голос. Но если в первом преобладала отчаянная мольба, то в этом сквозило явное умение и желание командовать. — Евдокия Семёновна, если ты не хочешь и дальше оставаться Лебедевой, то откроешь глазки и отправишься умываться! Впрочем, если ты вдруг передумала расставаться с девичеством, то у меня припасён чайничек с холодной водицей! Вместо первой брачной ночи после загса будешь здесь уборкой заниматься! Как обрадуется этому молодой муж, не передать!
— Какой первой брачной ночи? — резко проснулась Дуня и села. — Какой молодой муж?
Рядом пристроились Люся и Флора. Флора и впрямь держала заварочный чайник, который использовала вместо лейки, безбожно заливая алоэ, кактусы и другие колючки, что, несмотря на все усилия квартиранток, единственные выживали из домашних растений. Собственно, благодаря Флоре (наверное, в оправдание её имени) бедняги и держались.
— Твоей, — улыбнулась Люся. — Твой.
— Всё шутите, да? — обиделась на подруг Дуня и откинулась на подушки, томно прижала руку к голове. Ту словно ватой набили — н-да, действительно пора вытряхивать себя из постели, иначе проходит, как в тумане, целый день, а потом пол ночи будет мучиться бессонницей.
— У-уу, как всё запущено, — сокрушённо протянула Флора. — С девичника неделя как прошла. А она всё похмельем страдает!