— Дух, что ли, пролетел? — пробормотал пузанчик. Встряхнулся, отгоняя наваждение. — Ничего опасного не чую.
— Я вроде — тоже, — воин вернулся к подопечным. — Ладно, буду считать, что ты выкрутился. А теперь пойдём-ка мы к его светлости. Послушаем. Посмотрим, выкрутится ли он. Да и вас куда-то пристроить следует…
Сначала рабов проверили — мало ли, вдруг притворяются, чтобы избежать заслуженного наказания. Таковых не выявили, а за Сладкоежку поручился ветеран с серебряной цепью. Потом сняли оковы. На деле, повозиться пришлось только с ошейником циркачки — тот был настоящим, тяжёлым, с хитрым замочком под колокольчиком. А плетёные ремешки после смерти колдуна разом превратились в несколько своеобразное украшение. Впрочем, судя по тому, как цокал и качал головой военный маг, а это оказался именно он, для восстановления заклинания на путах не требовалось ни большого умения, ни великого таланта — похоже, творил мастер, и это магу не нравилось.
Затем охрана рассосалась… чтобы вернуться любопытными зрителями. Его светлость толкнул прочувствованную речь, смысл которой, несмотря на обилие незнакомых слов, не ускользнул ни от Дуни, ни от «пантеры». От остальных, естественно, тоже. Их провозгласили свободными, полноправными гражданами Империи. А также неназойливо пояснили, кого следует благодарить за эту напасть.
К искреннему недоумению спасителя ему никто не поспешил кланяться в ноги. И радостными криками площадь тоже не наполнилась.
— Ваша светлость, что нам теперь делать? — высказался за всех нахальный и смелый Сладкоежка. — Куда нам идти?
— Куда хотите, — удивился рыцарь.
— О-оо, — оценил его «лейтенант». — Ваша светлость, пора бы горячке боя вас отпустить. Всмотритесь, это же в основном бабы — куда же они сами пойдут без мужиков? Ну-уу, разве что сдадим их в бордель… — Ветеран окинул «цветник» мечтательным, никак не вяжущимся к его героической внешности, взором. На богине, словно ненароком, но столь откровенно, он запнулся. — Пожалуй, я тогда испрошу дозволения задержаться в сём пакостном городишке. Я староват для войны, а вот…
Его благородие не договорил. Безошибочно угадав настроение, златовласка спряталась за спину нового защитника.
— О, госпожа, не бойтесь! — заметил тот. — Сэр Реж так шутит.
— Простите мой солдатский юмор, госпожа, — не преминул откликнуться воин. Его взгляд явственно говорил, что «лейтенант» со всей тщательностью пытается отыскать на богине местечко, где всё-таки можно поставить пробу. И пока что не находил. — Итак, ваша светлость…
Благодетель, судя по лицу, только-только сообразил, что сотворил из-за своих желаний и каких последствий чудом избежал, и откровенно смутился, но всё же понял, что подчинённый и друг даёт ему шанс хотя бы нарисовать себе хорошую мину, раз уж игра не удалась. И нарисовать у него получилось.
— Да, сэр Реж, вы правы, — легонько кивнул он и обратился к бывшим невольникам: — Я вас освободил, а, значит, я за вас отвечаю. Если на то есть ваше желание, то с этого мгновения я ваш господин. И раз я ваш господин, то приказываю следовать за мной в мои родовые владения. Там каждому… каждой!.. найдётся занятие по душе. Я обещаю!
Теперь они не молчали. Они действительно радовались.
Дуня кисло улыбнулась. Девушка поняла, чего ей хочется. Вернуться домой!
В путешествии между мирами ничего хорошего не было.
С военным магом поговорить не удалось — когда он не был занят, что случалось крайне редко, он не понимал Дуню, а Сладкоежка, порой с удивительной точностью угадывавший мысли подопечной, не помогал. Он крутился рядом с сэром Режем. У парнишки отыскалось немало вопросов для ветерана, и тот с удовольствием на них отвечал. Похоже, бойкий и ловкий подросток ему тоже нравился.
Затем отряд сэра Л'рута, спасителя и господина, отделился от войск и отправился своей дорогой, к новому дому бывших рабов. Где-то в пути потерялся Сладкоежка. Дуня не удивилась.
А потом они прибыли в замок. Там молитвы о репе оправдали себя — девушке вручили тряпку, ведро и форменный передник.
2
Изучая латынь, первокурсники мединститута случайно вызвали дьявола.
— Чудные дела на дальних границах Империи творятся.
— Тебе-то откуда знать? — оборвала толстушку миловидная девица.
Госпожа Вруля. «Госпожа» — это, конечно, не при хозяине замка, сэре Л'руте, и не при его гостях, только — между слуг. Высокая, с мужчину, что её нисколько не уродовало, прямая как палка, изначально угловатая. Ответственная работа сгладила резкие черты и научила плавным движениям — Вруля усердным трудом, прежде всего над собой, заслужила звание старшей горничной. В её-то годы. Говорят, раньше славилась вспыльчивым, но отходчивым нравом. Теперь, скорее уж, гонором. Испортила хорошую девицу златовласая зазноба сэра Л'рута.
Когда бывшие рабы появились в замке, на них смотрели осторожно, но по-доброму. Сейчас и вовсе почти всех принимали за своих, родных… однако будь у местных выбор, они бы пришлых баб на порог не пустили бы. А всё из-за пассии хозяина. Та, поначалу тихая и скромная, вскоре захватила внутреннюю власть. Красотка возомнила себя хозяйкой — и вела себя соответственно. Приказывала, требовала, не терпела возражений и даже наказывала. И без того не ангельский характер её окончательно испортился, когда любовница господина поняла, что полноправной хозяйкой ей не стать. Да, сэр Л'рут и впрямь души не чаял в грешной богине и уж точно не замечал творимое ею, но отдавал себе отчёт: пусть его любимая и благородной крови, ни женой, ни матерью его наследников она стать не сможет. У аристократов немало ограничений. Вот и срывала красотка злобу на слугах, и больше всех доставалось тем, кто был ближе — старшей горничной. И та не выдержала, начала отыгрываться на подчинённых.
Впрочем, нет, да и прорвётся прежняя Вруля, как сейчас — за общий стол на кухне села, не чинясь не рядясь.
— Ты же за ворота замка не выходишь, Пышка.
— Она не выходит? — вступилась за помощницу старшая повариха. Несмотря на должность, она отличалась болезненной худобой. — Это Леска за ворота носа не кажет, хотя уж с десяток парней ей прогуляться предлагали. А вот Пышечка наша ох как любит деревенские сеновалы. Вот и давеча с песнопевцем бродячим куда-то сбежала…
— Так это он, что ли, сказок тебе понарассказывал? — покачала головой Вруля. — Пышечка, мужик что угодно бабе наплетёт, лишь бы приголубила.
Младшая повариха, нисколько не смущённая ни проповедью, ни мнением о себе начальницы, утробно расхохоталась — все её три подбородка мелко затряслись, словно студень в дрожащей руке. Вообще, она вся походила на огромный кусок желе, угодивший в горы во время обвалов.
— Девочка моя, — Пышка не боялась старшей горничной даже, когда та изволила гневаться. — Это тебе сказки надобно рассказывать, а мне — подмигнуть достаточно. Глянь на меня. Если уж мужик ластится, значит, любовь у него ко мне истинная… пусть и мимолётная. Песнопевец мне баллады пообещал посвятить, вот! Надеюсь, когда-нибудь да услышу.
Вообще-то, толстушка несколько преувеличивала своё уродство. Если физически, то она впрямь была страшна как смертный грех, причём не один, а все семь. Она не относилась к тому типу очень больших женщин, которых ласково называли пышками, скорее ей в качестве имени подошло бы «опара» или «квашня». Слишком много жира, тяжёлая отдышка, грубый голос, ужасные манеры (правда, не за столом — всё, что касалось еды, для неё было свято), но… Душа! Светлая, добрая, она озаряла Пышку и заставляла тянуться к ней — и ухажёров, и подруг, тех и других настоящих, а не поддельных. И язык не поворачивался обозвать повариху толстухой, только нежно — толстушкой.
— Ладно-ладно, — сдалась Вруля. — Рассказывай уж, что тебе песнопевец в ушко намурлыкал.
— А он и правда мурлыкать умеет, — хихикнула Пышка. Получилось гулко, словно крикнули в глубокий колодец «э-ге-гей!». — А поведал он мне следующее… Кстати, на хлебень налегайте. Удался он мне сегодня. Только Леске оставьте — уж больно девке он нравится. И чего она в нём нашла? Нет, вещь, конечно, хорошая, иначе бы не делала, но… вот ведь! Странная девка! Бабоньки, может, ей доходчиво объяснить надобно, что от неё парни хотят?
— Не надо, — отмахнулась старшая горничная. — По глазам вижу, что всё понимает. Сохнет, наверное, по ком… Или обычаи иноземные не дозволяют.
— А Чернушке дозволили, — вмешалась надзирательница птичника и скотного двора.
— Чернушка — девица бойкая. Лучшего жениха Дальних курлык под венец загнала. И это ж всего денька три охмуряла! — Вруля озадаченно хмыкнула. — И правильно, а то парень совсем от рук отбился… Пышка, не отвлекайся!
— А я что… — Повариха разлила по кружкам коричневый пенистый напиток. — У полуденных границ Империи нашей, как раз за Мёртвыми увалами… Ну, это, где одни руины и призраки…
— Знаем, не дуры!
— Угу. Так вот, за Мёртвыми увалами, на подходах к Волглому древостою обретаются полудикие племена. Императора нашего они называют не иначе, как Большим Вождём, но своим господином и повелителем не считают. На их счастье, Империи они не нужны — земли у них бедные, разве что у самого Древостоя плодородные, да там нечисти — лучше с голоду помереть! Один только крестощит гигантский чего стоит!.. Правда, с леса-то дикари и кормятся, да на соседние племена набегают.
— Ой, и откуда ж ты такая умная? — не утерпела птичница.
— Не зря же я с песнопевцем не только миловалась, но и лясы точила, — Пышка мечтательно улыбнулась. — Он ведь началу свидетелем был — гостил у племени ксюханцев, легенды собирал. Песнопевцы, они же иной раз рыцарей посмелее будут — куда только голову не сунут, лишь бы новую историю услышать!
Так вот, ясноголосый мой как раз откланяться надумал, как явился ко ксюханцам юнец. Мальчишка совсем ещё. Одет не как воин, отличительного знака барда тоже нет, на горожанина не похож, для лапотника фигура не та, для невольника или беглого каторжника чересчур уж нос высоко задирает, а для благородной крови далековато в одиночку забрался. В общем, ни то, ни сё, ни это. Да ещё с голубыми глазищами, что по местным поверьям проклятием считается. Пацана из селения не погнали, ибо порченых за порог выставлять надобно осторожно, чтобы горестями своими не зацепил. А мальчишка, наглец, возьми и потребуй к себе вождя. Не позвал, не