. К духовной Василия Васильевича была составлена также приписная грамота. В ней, являвшейся дополнением к «большой» духовной грамоте, речь шла о пожалованиях монастырям, частным лицам, членам семьи. Не случайно поэтому здесь находим заключительный формуляр, аналогичный основному тексту завещания: «А оу сее грамоты оу приписные сидели: отец же мои духовны архимандрит Трифон да бояре мои, князь Иван Юрьевич, да Федор Михайлович»[193]. Итак, анализ традиции оформления великокняжеских духовных грамот показывает нам, что социальный ранг опекуна был всегда выше положения боярина. Душеприказчиком мог быть только тот, кто являлся членом великокняжеской семьи (например, брат, дядя, тесть). Исключение, правда, составляли митрополиты. Они по традиции считались попечителями великокняжеской семьи. В духовной Ивана Грозного, к примеру, читаем: «А ныне приказываю свою душу, сына своего Федора отцу своему, богомольцу Антонию, митрополиту всея России, да тебе, сыну своему Ивану»[194].
Бояре же выступали всегда в качестве «послухов» у духовной: этим они отличались от душеприказчиков. Своеобразным «исключением» был Василий Васильевич Шуйский. В 1538 г. он женился на дочери царевича Петра Обреимовича, двоюродной сестре Ивана IV. А. А. Зимин справедливо считал, что «благодаря этому браку Шуйские приобретали в случае смерти малолетнего Ивана IV и его слабоумного брата Юрия права на русский престол»[195]. В. В. Шуйский был упомянут в духовной Василия боярином-свидетелем. Породнившись с великим князем, он, не имея на то формального права, присвоил себе полномочия опекуна. Иван Грозный писал об этом «казусе» А. М. Курбскому: «И тако князь Василей и князь Иван Шуйские самовольством у меня в бережете учинилися, и тако воцаришася»[196]. В своем завещании Василий не мог предоставить боярам дополнительные функции управления, кроме тех, какими они уже обладали[197]. В рамках традиции написания подобных документов самое большое, что мог сделать великий князь, — не включить в текст завещания лица, имеющего права быть опекуном. К примеру, Василий Дмитриевич, по понятным политическим соображениям, не упомянул в духовной своего брата Юрия Галицкого в числе тех, кому «приказывал» наследника.
А. Е. Пресняков, а вслед за ним и И. И. Смирнов ошибались, когда писали о «правительстве», созданном Василием III из «немногих бояр»[198]. В. Сергеевич, исследуя деятельность Московской государевой думы, мимоходом заметил, что бояре в духовной грамоте Василия III подписались в качестве свидетелей[199]. А. Е. Пресняков не согласился с этим. Ссылаясь на Псковскую летопись, он полагал, что свидетельство источника местного происхождения о «приказании» немногим боярам «беречи (Ивана IV. — А. Ю.) до 15 лет» опровергает попытку Сергеевича представить бояр свидетелями[200]. Пресняков не заметил, что частное наблюдение Сергеевича подтверждается традицией оформления великокняжеских духовных. В летописных источниках значение слова «приказываю» необходимо рассматривать осторожно, так как оно многозначно. «Приказываю вам» может значить и «оставляю вам», и «завещаю вам», и «поручаю вам» и т. д. В одних случаях это наказ, в других — последняя воля, поручение, словом, необязательно «приказываю» эквивалентно «назначаю». Отсюда и ошибка И. И. Смирнова, который некритически исследовал летописный текст, и каждое «приказвание» рассматривал как акт назначения. В духовной же Василия III бояре могли быть перечислены, вероятно, примерно таким образом: «А оу духовные сидели…» или «А туто были бояре мои». Кто же был опекуном малолетнего Ивана IV? Как уже указывалось, душеприказчиками могли быть только близкие родственники: Елена Глинская, Андрей Иванович Старицкий, Юрий Иванович Дмитровский, Михаил Львович Глинский, а также митрополит Даниил. Все ли они были упомянуты в духовной? Мы уже выяснили, что по праву матери опекуншей была Елена Глинская, она же стала правительницей России. Андрей Иванович, дядя наследника и младший брат умершего Василия, всегда пользовался покровительством последнего. Василий III довольно часто брал собой Андрея, когда отправлялся в поход. Так, старицкий князь в 1510 г. въехал во Псков, в 1513 г. участвовал в Смоленской кампании, а в 1514 г. оставался в Москве вместо великого князя, когда тот в третий раз штурмовал со своими войсками Смоленск. Вместе они возглавили полки, стоявшие на Коломне, ездили по монастырям, охотились. Словом, Андрей, по верному замечанию А. А. Зимина, «был вполне лояльным родичем Василия III»[201].
В 1533 г. великий князь в знак особой милости разрешил старицкому князю жениться[202]. В последней для Василия III поездке по монастырям Андрей неотлучно находился при великом князе и вместе с боярами участвовал в совещаниях на Волоке и в Москве[203]. До последней минуты жизни Василия III старицкий князь[204] оставался верным слугой. Поэтому несомненно, что Андрей Иванович был упомянут в духовной как душеприказчик.
Другими были отношения Василия III с Юрием Ивановичем. В дни болезни государя они не улучшились, а скорее ухудшились. Узнав, что Василий III заболел на Волоке, Юрий приехал к старшему брату, но встретил холодный прием и был вынужден вскоре вернуться в Дмитров[205]. Перебравшись в Москву, великий князь совещается с боярами о том, «как строится царству после его». В ходе обсуждения было решено прибавить «в думу к духовной грамоте» новых бояр. Дьяки начали писать духовную. В это время Юрий приехал в Москву. В летописи нет ни слова о том, что удельный князь принял участие в этом обсуждении. Скорее напротив, подчеркивается, что Юрий явился, когда совещание уже завершилось[206]. Не пришлось Юрию участвовать и в других, таких же секретных совещаниях Василия с боярами. Можно предполагать, что изоляция дмитровского князя не была случайной. В беседах о наследнике великий князь не мог не упомянуть об опасности со стороны Юрия. После причащения Василий оставил у себя самых близких бояр, включая и старицкого князя. Великий князь отдавал самые последние распоряжения. Но Юрий в отличие от младшего брата снова не был приглашен.
Словом, факты заставляют думать, что Юрий Дмитровский, как в свое время и Юрий Галицкий при той же ситуации, не был упомянут в духовной. К этому выводу склоняют и два других обстоятельства. Юрий был арестован буквально через неделю после смерти Василия III, около 10–11 декабря (Василий умер в ночь с 3 на 4 декабря). Ему было предъявлено обвинение в заговоре против наследника. Официальные версии, излагавшие это дело, крайне тенденциозны[207]. И все же видно, что обвинения против Юрия имеют следы какой-то поспешности и явной недоработки. Если бы Юрий стал опекуном Ивана IV, то вряд ли бы правительство решилось на такую акцию сразу после смерти великого князя. Следовательно, отстранение Юрия от опекунства явилось для правительства предлогом, чтобы разделаться с князем. Отсюда можно объяснить и ту поспешность, с которой было состряпано это дело: слишком опасно было оставлять на свободе явного претендента на трон. К этому следует добавить одно важное свидетельство А. М. Курбского: «Василий со оною предреченною законопреступною женою, юною сущею, сам стар будучи, искал чаровников презлых отовсюду, до помогут ему ко плодотворению, не хотяше бо властеля быти брата его по нем, бо имел брата его по нем, бо имел брата Юрья зело мужественнаго и добронравнаго, яко и повелел, заповедающе (курсив мой. — А. Ю.) жене своей и окаянным советникам своим, скоро по смерти своей убити его, яко и убиен есть»[208]. Как видно, и А. М. Курбский намекает на то, что Василий «повелел, заповедающе» убить Юрия. В данном случае немаловажно и то обстоятельство, что это поведение относилось к жене Василия Елене Глинской и «окаянным советником». Видимо, А. М. Курбский знал, о чем беседовал Василий III со своими боярами-свидетелями и опекунами от своего деда (по материнской линии), активного участника этих совещаний, Михаила Васильевича Тучкова[209]. Василию III достаточно было не упомянуть Юрия в завещании, чтобы дать повод боярам расправиться с ним.
Сложнее дело обстоит с М. Л. Глинским: неясно, был ли он боярином или до конца жизни оставался служебным князем. А. А. Зимин в работе, посвященной изучению состава Боярской думы, считал М. Л. Глинского боярином. Позднее, анализируя положение служилых князей в Русском государстве, он высказал предположение, что «сам Михаил на положение боярина не перешел», оговорившись при этом, что в летописном тексте Сказания М. Л. Глинский назван боярином[210]. В этом вопросе следует разобраться, так как от статуса Глинского зависит, был ли он опекуном или свидетелем. Рассмотрим случаи упоминания М. Л. Глинского боярином в Сказании о последних днях жизни Василия III. «А бояр тогда бысть на Волоце с великим князем: князь Дмитреи Федоровичь Бельской да князь Иван Васильевич Шуйской, да князь Михайло Лвович Глинскои…»[211] В другом месте: «А оставил у себя бояр своих всех: князя Дмитрея Федоровича Белского з братиею и Шюиских князей Горбатых, и Поплевиных, и князя Михаила Лвовича Глинского»