Другую челобитную, написанную Андреем Михайловичем Шуйским, в отличие от первой, трудно датировать даже сколько-нибудь приблизительно. А. М. Шуйский оказался в опале по делу удельного князя Юрия Ивановича. В своей челобитной он обращается к посреднику — архиепископу Макарию, употребляя при этом уже сложившуюся формулу регентства: «Государь архиепископ Макарие! Пошли мне свою милость, православному государю и великому князю Ивану Васильевичу и его матере, государыне великой княгине Елене, печалуйся, чтобы государи милость показали, велели на поруку дати»[336]. Из сравнения двух челобитных видно, что писались они в разное время — их отделяет момент возникновения самой формулы регентства.
Итак, анализ документов и летописных известий показывает, что момент возникновения формулы регентства, по всей вероятности, относится к августу 1534 г., когда противоборство внутри правящей верхушки закончилось победой группировки, которую возглавляла Елена Глинская.
Поводом к событиям августа 1534 г. явилось бегство из Серпухова за рубеж русских воевод — Семена Федоровича Бельского и Ивана Васильевича Ляцкого[337]. В Великом княжестве Литовском беглецов радушно встретил Сигизмунд, который, судя по его письму к гетману Радзивиллу от 16 августа 1534 г., сам был несколько удивлён этой новостью. Не теряя чувства юмора, он писал гетману: «Мы слышаючи таковую ласку милостивого бога, иж тыи неприятели наши сами в руки наши прибегают, тому есми велико вдячны»[338]. Вероятно, и для русского правительства эта новость была неожиданной, но она не могла не встревожить. Ведь если верить сообщению Вологодско-Пермской летописи, воеводы бежали не одни: «С ними многие дети боярьские, великого князя дворяне»[339]. Приехавшие в Полоцк из Пскова «три московитина» сообщили полоцкому воеводе Яну Глебовичу о том, что если, «его милость князя Семена Бельского а Ивана Лядцкого добре пожалует, иж дей там на Москве як тое послышат, многие князи и дети боярские великие хотят ехати до короля»[340].
В Москве последовали опалы. Официальная Воскресенская летопись сообщает, что «советников» бежавших воевод — И. Ф. Бельского и И. М. Воротынского «з детми» по повелению великого князя и его матери Елены Глинской — «оковав, за прыставы» посадили[341]. Был арестован Б. Я. Трубецкой[342]. Русские перебежчики так объясняли эти акции: «А имали их для того, иж их обмовлено, иж бы мели до Литвы ехати»[343]. Поручные записи были взяты с Д. Ф. Бельского — «и кони у него отняты и статок переписан»[344]. Временно отстранёнными от дел, связанными с русско-литовскими дипломатическими отношениями, оказались М. Ю. Захарьин и дьяк Меньшой Путятин[345]. Но, пожалуй, главная акция правящей группировки была осуществлена 19 августа: в этот день был арестован и брошен в тюрьму опекун малолетнего Ивана IV — М. Л. Глинский. По Воскресенской летописи, его обвинили в том, что он «дал великому князю Василью зелье пить в его болезни…»[346]. Впоследствии эта версия видоизменялась. Согласно ЛНЦ, М. Л. Глинский упомянут в числе опальных по делу о бегстве воевод[347]. По сообщению же Царственной книги, он вместе с М. С. Воронцовым «захотел дръжати великое государьство Российского царства»[348].
Таким образом, источники весьма противоречиво освещают события августа 1534 г. Это в свою очередь определило и различные мнения историков. Основываясь на «расспросных речах» Войтеха[349], польского жолнера, бежавшего из московского плена 2 июля 1534 г., И. И. Смирнов (нисколько не сомневаясь в достоверности информации этого источника) считал, что происшедшие опалы были связаны с раскрытием «заговора» Михаила Львовича Глинского[350]. В целом же политическое положение в Москве до августа 1534 г. он рассматривал как противоборство трёх основных группировок: «бояр-правителей, Глинского и Овчины Оболенского», хотя и признавал, что «политическую ситуацию в Москве определяли не только эти группировки»[351]. Нелогичной выглядит позиция И. И. Смирнова в отношении Елены Глинской. Утверждая, что Елена была полновластной правительницей, он в то же время считал, что её фаворит И. Ф. Овчина Оболенский был лишён власти, хотя и рвался во временщики. Выходит, что назначенный Василием III, по определению Смирнова, «совет регентства» не только не допускал к руководству И. Ф. Овчину, но и ограничивал власть самой Елены Глинской.
А. А. Зимин полагал, что события августа 1534 г. были обусловлены расколом в Боярской думе. Поводом же послужило бегство воевод. А. А. Зимин справедливо сомневался в правильности концепции И. И. Смирнова о «заговоре» М. Л. Глинского[352], считая, что он некритически воспринял сведения Царственной книги, тенденциозность приписок которой была доказана Д. Н. Альшицем. Предлагая свое объяснение этого эпизода политической борьбы, он писал: «В составе правительства Елены Глинской шла напряженная борьба между различными группировками. Сторонниками сохранения политического курса на укрепление государственного аппарата выступали и М. Л. Глинский, и Бельские, и М. Ю. Захарьин, и дьяк Меньшой Путятин. Во внешней политике группировка княжат, выходцев из западных и юго-западных земель Русского государства, отстаивала необходимость мирных отношений с Польшей и Литвою… Этой группировке противостояла партия Шуйских, сторонница войны с Литвою, активная защитница боярских прав и привилегий… Шуйские воспользовались этим случаем также и для того, чтобы бросить в опалу одного из регентов — князя М. Глинского, наиболее мешавшего их планам»[353].
А. А. Зимин, как и И. И. Смирнов, недооценивал роли великой княгини[354]: вся политическая борьба шла как бы в стороне от неё — и даже арест М. Л. Глинского не связывался прямо с действием Елены. Между тем её политическая активность прослеживается буквально с первых дней после смерти Василия III. В тексте «Сказания о великом князе Василье Ивановиче всеа Руси…», находящемся в составе Новгородской IV летописи[355], среди тех, кто сопровождал Елену Глинскую при похоронах великого князя, упоминается И. Ф. Овчина, известный затем фаворит правительницы. При дальнейшей переработке текста Сказания в Софийской II летописи упоминание его имени было снято[356]. В литературе считается, что И. Ф. Овчина получил боярство в январе 1534 г.[357] Но стал он боярином, видимо, раньше — в декабре 1533 г., ибо, как свидетельствует уже упомянутое Сказание, И. Ф. Овчина сопровождал Елену на похоронах Василия III в числе «бояр»[358]. В июле 1534 г. боярство получил муж сестры Елены Глинской — И. Д. Пенков[359].
Чтобы оценивать фактическую роль Елены в событиях августа 1534 г., необходимо проанализировать состав боярской думы в этот момент. К августу 1534 г. дума состояла из 14 человек[360] (кн. И. Ф. Овчина, кн. В. В. Шуйский, И. В. Шуйский, кн. Д. Ф. Бельский, кн. И. Ф. Бельский, М. С. Воронцов, кн. А. А. Хохолков-Ростовский, кн. И. В. Горбатый, кн. Б. И. Горбатый, М. В. Тучков, М. Ю. Захарьин, кн. И. Д. Пенков, В. Г. Морозов, И. Г. Морозов). В июле-августе больше половины из них отсутствовали в Москве. И. Ф. Овчина, М. В. Горбатый, Д. Ф. Бельский, И. Ф. Бельский, И. Д. Пенков в июле упоминаются в разрядных книгах воеводами различных полков, стоящих в Коломне[361], М. С. Воронцов и Б. И. Горбатый — наместники в Новгороде[362], А. А. Хохолков-Ростовский, И. Г. Морозов в июле упоминаются в Боровске[363]. Из троих окольничих (Я. Г. Морозов, И. В. Ляцкий, Ф. И. Карпов) двое, Морозов и Ляцкий, также отсутствовали в Москве[364]. И. В. Шуйский в 1534 г. — наместник на Двине[365].
Итак, к августу 1534 г. в столице находились: В. В. Шуйский, И. Г. Морозов, М. В. Тучков, М. Ю. Захарьин. Был в Москве и «прямой слуга», опекун Ивана IV — М. Л. Глинский. Этот расклад политических сил в Боярской думе показывает нам, что ни Шуйские[366] (в думе этот клан представлял один В. В. Шуйский), ни тем более И. Ф. Овчина[367] (находившийся в Коломне) не могли быть непосредственными организаторами расправы с М. Л. Глинским. Все нити заговора против М. Л. Глинского вели в покои его правящей племянницы. Именно она более, чем кто-либо, заинтересована была в падении своего дяди.
Источниковедческое изучение летописных известий о недошедшем завещании Василия III