[368], а также установление путём дипломатического анализа духовных грамот великих князей традиции оформления подобных документов позволило автору этих строк прийти к выводу, что по социальному статусу бояре не могли быть опекунами малолетнего великого князя. В великокняжеских завещаниях они всегда выступали в роли свидетелей. Душеприказчиками могли быть только ближайшие родственники великого князя, социальный статус которых был всегда выше статуса боярина (служебный или удельный князь). Исключение составляли митрополиты. Перед своей смертью Василий III назначил душеприказчиками Елену Глинскую, митрополита Даниила, М. Л. Глинского, Андрея Старицкого. Юрий Дмитровский, по своей видимости, не был упомянут в духовной в числе тех, кому великий князь «приказывал» Ивана IV. Разумеется, митрополит не был соперником Елене, Андрей Иванович постоянно находился в Старице. Только Глинский, благодаря своему родству с новым великим князем, былой славе, уму и таланту государственного деятеля мог претендовать (имея для этого все основания) на роль главного выразителя интересов Ивана IV. Не случайно имперский посол С. Герберштейн, рассказывая о событиях женитьбы Василия III на Елене Глинской в 1526 г., писал: «Дети государевы в таком случае (женитьба Василия III. — А. Ю.) имели бы, в качестве дяди, Михаила Глинского, мужа выдающейся опытности в редкой доблести. Именно, у государя были ещё живы два родных брата Георгий и Андрей, и поэтому он полагал, что если у него родятся от какой-либо супруги дети, то они при жизни его братьев не будут безопасно править государством. Вместе с тем, он не сомневался, что если он вернёт свою милость Михаилу и дарует ему свободу, то родившиееся от Елены дети его, под охраною дяди будут жить гораздо спокойнее…»[369] Насколько верна эта характеристика потенциальных возможностей М. Л. Глинского, настолько же трудно согласиться с мнением имперского посла, что Михаил Львович поссорился со своей племянницей из-за недостойного её поведения: «Но впоследствии, видя, что сразу по смерти государя вдова его стала позорить царское ложе с некиим боярином, по прозвищу Овчиной, заключила в оковы братьев мужа, свирепо поступает с ними и вообще правит слишком жестоко, Михаил, исключительно по чувству родственной любви и долга чести, неоднократно наставлял её жить честнее, целомудреннее, но она отнеслась к его наставлениям с таким негодованием и нетерпимостью, что вскоре стала придумывать, каким бы образом погубить его. Предлог был найден: как говорят, Михаил через немного времени был обвинен в измене, снова ввергнут в темницу и в конце концов погиб жалкою смертью»[370].
Трудно представить, что поведение племянницы побудило в её дяде (известном в Европе своим авантюризмом) целомудрие и благонравие. Правда, Герберштейн неакцентированно намекает и на другое: из его слов можно уловить и те нотки, которые вернее, точнее определяют отношения двух опекунов: «Заключила в оковы братьев мужа, свирепо поступает с ними, и вообще правит слишком жестоко…»[371] Реальное возвышение Елены неизбежно снижало влияние М. Л. Глинского. И он, конечно, как мог противился тому, что немного позднее А. М. Курбский окрестит как «беззаконие»: «Князя Михаила Глинского, славного рыцаря, егоже погубила неповинне мати его, сущаго стрыя своего, обличающе ее за беззаконие»[372].
Елена не желала уступать дяде пальму первенства. Рождение формулы регентства сразу после августовских событий 1534 г. вполне объяснимо: падение М. Л. Глинского открыло Елене путь к полновластию.
Августовские опалы имели важные последствия. Резко усилилась личная власть правительницы. И. Ф. Овчина, будучи главным проводником политики правительства, сместил Д. Ф. Бельского с важнейшего государственного поста — в руководстве русско-литовскими дипломатическими отношениями[373]. Опалы на неугодных правительству бояр и княжат укрепили правящее ядро.
Возвращаясь к вопросу о начальной фазе образования формулы регентства, хотелось бы в осторожной форме высказать следующее предположение. Изучаемая формула, по существу, не имеет прецедента: во время регентства Софьи Витовтовны такой формулы не было создано. Но отразилась ли в каких-нибудь летописях деятельность Регентского совета, реально существовавшего в малолетство великого князя Василия Васильевича? В сообщении об отправке в 1425 г. митрополита Фотия к мятежному Юрию Галицкому для заключения перемирия говорится: «Князь же велики со отцом своим Фотием митрополитом и с материю своею великою княгинею Софьею, и з дядями своими, князем Андреем, и Петром и Константином Дмитриевичи, обосла же ся тогда и з братом своим и дедом великим князем литовским Витофтом, и со всеми князи и бояры, здумаша послати ко князю Юрыо отца своего митрополита Фотея…»[374] Состав Регентского совета менялся в трёх духовных Василия Дмитриевича. Впервой[375] это — Владимир Андреевич, Андрей Дмитриевич, Петр Дмитриевич; во второй[376] — Витовт, Андрей Дмитриевич, Петр Дмитриевич, Константин Дмитриевич, Семен Владимирович, Ярослав Владимирович; в третьей[377] — Витовт, Андрей Дмитриевич, Петр Дмитриевич, Семен Владимирович, Ярослав Владимирович. В приведённом выше летописном отрывке упомянут Регентский совет при малолетнем Василии Васильевиче, хотя и неполный. Отсутствуют Семен Владимирович и Ярослав Владимирович, дети Владимира Андреевича[378]. В третьей духовной Василия Дмитриевича, нет Константина Дмитриевича, в летописном тексте последний перечислен как опекун[379].
Это летописное известие о первой акции нового правительства при малолетнем Василии II можно сравнить с уже цитированным подобным сообщением в HIV, относящимся к 1534 г., где Иван IV «помыслили с своею материю», а также с митрополитом и боярами.
Перечисление «советчиков» малолетнего Ивана IV сближает это сообщение с подобными, относящимися к 1425 г. Не исключено, что существовала некая традиция (в случае малолетства великого князя) упоминать в летописях советниками той или иной акции опекунов и ближайшее окружение. Образование формулы регентства в таком случае означало бы, что этот гипотетически реконструируемый обычай был Еленой нарушен.
Итак, августовские события 1534 г. обусловили рождение новой формулы. В последующие годы сама формула, по существу, не изменилась. Однако появился самостоятельный титул — «государыни великой княгини Елены», зафиксированный в ЛНЦ, а также в ряде документов. В летописной статье ЛНЦ «О Шигалее царе» повествуется о том, что в сентябре 1535 г. в мятежной Казани составился заговор «казанских князей» в пользу Шигалея. Заговорщики обратились к русскому правительству с такой просьбой: «Ковгоршад царевна и Булат князь в головах и все уланы и князи великому князю изминили и Яналея царя убили, а на Казань взяли царем изс Крыма Сара-Кирея царевича… И государь бы нас пожаловал, Шигалею бы царю гнев свои отложил и к себе ему велел на Москву быти…»[380] 12 декабря 1535 г. прощённый царь приехал в Москву.
Шигалею в Москве был оказан традиционный приём[381]. Однако в летописной статье вдруг (не раньше, а в январе 1536 г.) объясняется, почему малолетний Иван IV ещё не может вести самостоятельных переговоров и поэтому Шигалею необходимо обратиться к Елене Глинской. «Царь Шигалей бил челом великому князю, чтобы ему великии государь велел быти у матери своей у великие княгини Елены и бити челом великои государыни. Лета 7044. И благочестивая царица великая княгини Елена о том посоветовала з бояры что пригоже и у нее быти царю, занеже еще великии государь млад, а положение царского скипетра державы великия Русиия все есть богом положено на ней и врученное от бога на сохранение и на соблюдение всего благочестия православия…»[382]
В описании приёма Шигалея больше уделяется внимание Елене, чем Ивану IV. «И как царь и бояре с ним пришли в сени перед полату, и князь великии пожаловал почтил царя, сам великии государь встретил его в сенях да с ним бояре, и пошел князь великии со царем к матери своей и к великои княгине государыни в полату. И царь, вышед к великои государыне, ударил челом в землю и рек: "Государыня великая княгиня Елена… И вы, государи мои, меня холопа своего, пожаловали, таковую мою преступку мне отдали и меня, холопа своего, в том пощадили и очи свои государские мне холопу своему, дали видети…" И князь великии велел царю сести, и великая государыни Елена велела ему речь молвити Федору Карпову…»[383]
Итак, летописная статья «О Шигалее царе» фиксирует появление личной титулатуры Елены Глинской, которая самостоятельно (и это уже не скрывается) принимает решение. Здесь же летописный источник обосновывает это «новшество» тем, что власть в государстве вручена была Елене самим Богом. В рассказе уже не так жёстко, как ранее, соблюдается формула регентства, которая иногда распадается на два отдельных титула («И князь велики велел царю сести, и великая государыня Елена велела…»). Причём в этом случае нет даже обычного равенства личных титулов (Иван IV — великий князь; Елена — великая государыня)[384].
Характеризуя общую концепцию ЛНЦ, А. А. Зимин писал: «Разбор известий, помещённых в Летописце, и источников, использованных его составителем, приводит нас к выводу об официальном происхождении этого памятника и о государевой казне, как той канцелярии, с которой следует связывать его появление… Памятник обнаруживает прекрасное знакомство с посольскими делами, с документами разрядного характера и другими материалами государевой казны»