[385]. Летописная статья (А. А. Зимин совершенно правильно указывает на её происхождение из государственной казны) синхронна тем событиям, о которых в ней идет речь. Следовательно, она вполне репрезентативна для исследования.
Появление самостоятельного титула Елены Глинской зафиксировано и в синхронных документальных источниках. В момент обострения отношений с правительством в апреле 1537 г. Андрей Старицкий послал в Москву Ф. Д. Пронского. В Наказных речах, которые тот повёз, Андрей Старицкий обращается сначала к Ивану IV, затем к Елене Глинской[386]. Конечно, подобная структура Наказных речей была в какой-то степени, обусловлена формальным «двоевластием»: не случайно миниатюрист Лицевого свода изображал Ивана IV и Елену Глинскую сидящими на тронах[387]. И тем не менее появление самостоятельного титула правительницы («Да князю Федору же говорити государыни великои княгине Елене: князь Андрей Иванович велел тобе, государыни своей, челом ударити…»[388]) объясняется не только характером самих Наказных речей, но и возрастающей политической активностью Елены, стремившейся быть не просто хозяйкой в государстве, но хозяйкой, имеющей на это закреплённое в официальных летописях и документах формальное право. Изменения в политическом статусе Елены не поспевали за ростом ее могущества. В конце Наказных речей Андрей Старицкий признал себя в отношениях с Еленой не вассалом, как было бы естественно, а подданным[389] «Князъ Андрей Иванович челом бъет: и вы б, государи, пожаловали, показали милость, огрели сердце и живот, холопу своему своим жалованием, как бы, государыня, мочно и надлежно холопу вашему, вашим государским жалованьем, вперед быть бескорбно и безкручинно, как вам, государям, бог положит на сердце»[390].
Об усилении личной власти Елены Глинской после августовских событий 1534 г. свидетельствует и возросшее политическое влияние её ближайших советчиков — И. Ф. Овчины Оболенского и В. В. Шуйского. Смерть Елены в апреле 1538 г. сделает их врагами, и фаворит правительницы поплатится жизнью за своё первенство и могущество, а пока они довольно часто упоминаются вместе как доверенные лица Ивана IV. Так в феврале 1538 г. крымский гонец от Саиб-Гирея просил, чтобы великий князь прислал в качестве посла «доброго человека» — «князя Василия Шуйского или Овчину»[391]. В этом же месяце в Крым был отправлен русский гонец к Саиб-Гирею, которому, в частности, было поручено ответить на просьбу Саиб-Гирея. Вот что говорится в наказе: «…князь Василий Васильевич Шуйский и князь Иван Федорович у государя нашего люди великие и ближние, государю их пригоже при себе держати, заньже государь великой, а леты еще млад…»[392]
У же упоминалось, что события августа 1534 г. повлияли на смену руководства в русско-литовских дипломатических отношениях. И. Ф. Овчина сменил полуопального Д. Ф. Бельского[393]. 26 августа 1536 г. великий князь Иван IV принимал литовского посла Никодима. «И звал князь великий Никодима к руце, а берегли у великого князя, стоячи у его места, боярин князь Василий Васильевич Шуйский да князь Иван Федорович Оболенский Овчина»[394]. И далее: «И встав князь великий с своего места молвил: Никодим! брату нашему Жигимонту королю от нас поклонись. Да звал его к руце, а берегли его руки князь Василей Васильевич Шуйской, да князь Иван Овчина»[395].
Итак, подводя итог, отметим, что политический статус Елены Глинской изменялся в острой политической борьбе. Особое значение в образовании формулы регентства имели события августа 1534 г., когда пал ML Л. Глинский, конкурент Елены, претендовавший на роль первого человека в государстве и главного выразителя интересов Ивана IV. В закреплении за Еленой Глинской статуса единственного регента и соправительницы Ивана IV состоял смысл появившейся формулы регентства. И кто знает, как сложились бы отношения некоронованной правительницы с самодержавным сыном, будущим Иваном Грозным, если бы не её ранняя, даже для того времени (около 30 лет), смерть. Ведь и в образовании формулы, и в появлении личной титулатуры прослеживается увенчавшееся успехом стремление Елены Глинской к полновластию.
Глава IV.Старицкий мятеж
§ 1. Постановка вопроса
После смерти Василия III в 1533 г. обострились отношения правительства с братьями умершего великого князя Юрием Дмитровским и Андреем Старицким. Потенциальным претендентом на занятие великокняжеского трона в случае смерти малолетнего наследника был Юрий Иванович. Но бояре, группировавшиеся вокруг Ивана IV, боялись и прямого, открытого выступления старшего дяди против родного племянника. Их отцы и деды могли ещё помнить, как более ста лет назад, в 1425 г., после смерти великого князя Василия Дмитриевича, его родной брат — Юрий Галицкий, пользуясь малолетством вступившего на престол Василия и фактическим правом наследования трона по духовной Дмитрия Донского, начал против наследника вооруженную борьбу, получившую в исторической науке название феодальной войны[396].
Ситуация могла повториться в 1533 г. Долгие годы Юрий надеялся, что у Василия III не будет наследника в браке с Соломонией Сабуровой. Однако развод Василия с Соломонией и его новая женитьба на Елене Глинской подорвали эту надежду, а рождение сына — Ивана IV — привело чуть ли не к разрыву отношений между братьями. Страх Елены Глинской и бояр, окружавших её, за свою судьбу и судьбу наследника способствовал тому, что буквально через неделю после смерти великого князя Юрий был «пойман» и брошен в темницу, где в июне 1536 г. скончался[397]. Смерть Юрия Ивановича в 1536 г. поставила последнего из оставшихся в живых братьев Василия — Андрея в положение претендента на великокняжеский трон вне зависимости от того, хотел он этого или нет. До тех пор пока был жив Юрий (точнее, до того как его посадили в тюрьму), старицкому князю многое доверяли, с ним считались. По недошедшей духовной грамоте Василия Ивановича, Андрей был назначен одним из опекунов малолетнего Ивана. Но стоило Юрию угодить в тюрьму, и взаимоотношения удельного князя с правительством Елены Глинской стали напряжёнными.
Они особенно ухудшились после кончины Юрия Ивановича в тюрьме. Взаимное недоверие и страх, посеянный различными провокационными разговорами неизвестных «лихих людей», несчастное стечение обстоятельств: болезнь Андрея и начавшаяся война с Казанью довели эти отношения до крайнего обострения, явились фоном и отчасти причиной бегства Андрея и Старицы в мае 1537 г.[398]
Прежде чем приступить к подробному рассмотрению причин и предпосылок этого конфликта, вкратце осветим историографию этого вопроса.
В дореволюционной исторической науке, начиная с H. М. Карамзина и С. М. Соловьева, события «поимания» Андрея Старицкого специально не рассматривались. В той или иной мере дореволюционные историки подробно пересказывали историю «поимания» Андрея, основываясь на двух источниках — Воскресенской летописи и «Повести о князе Андрее»[399]. Но такой пересказ являлся, как правило, своеобразным аргументом в пользу той или иной концепции автора. Именно поэтому сложился традиционный источниковедческий подход к изучению материала — в основе хронологии событий неизменно лежали факты, взятые из Воскресенской летописи. Там, где в Воскресенской летописи было мало деталей, как дополнительный источник использовалась «Повесть о поимании князя Андрея Ивановича Старицкого».
Такой подход к источникам был характерен как для дворянской, так и для буржуазной исторической науки в целом.
В советской исторической науке «мятежу» старицкого князя были посвящены специальные статьи многих учёных. М. Н. Тихомиров впервые опубликовал «Повесть о поимании князя Андрея Ивановича Старицкого», входившую в состав Уваровской летописи[400]. И. И. Полосин специально рассмотрел «Повесть» как источник «для истории опричнины Грозного». Он видел в борьбе Москвы со старицким князем разрушение «опричнины» Андрея Ивановича (разумея под «опричниками» старицкого князя «территориальные дворянские ополчения», которые требовали от старицкой феодальной знати «земли и крестьян»). Отметив, что «изучаемая повесть прекрасно передаёт своеобразную напряженную атмосферу обречённости удельного двора за 30 лет до развернутого наступления на удельную опричнину опричников Ивана Грозного», И. И. Полосин не обнаружил, однако, ценности этого памятника как источника непосредственно по истории мятежа старицкого князя[401].
Во вступительной статье и публикации «Повести» М. Н. Тихомиров впервые подробно коснулся характера, происхождения и политической тенденции известий «Повести», чётко разграничив (по политической тенденции) источники официальные и неофициальные. К официальным источникам он отнёс рассказ Воскресенской летописи, сюда же причислив сообщения Софийской II и Львовской летописей, к неофициальным — Вологодско-Пермскую летопись и публикуемую им «Повесть». М. Н. Тихомиров считал, что «официальная версия плохо уживалась с действительным характером событий 1537 г.», поскольку в Вологодско-Пермской летописи «прямо говорится, что великая княгиня Елена, "здумав" с боярами, вызвала князя Андрея в Москву, чтобы здесь захватить его в свои руки».