В приведенной выше надписи делается различие между тем, по чьему «повелению» и «при» ком строился храм. В данном случае он был создан «при» чадах Ивана IV: Иване и Федоре. Предлог «при», как и в словосочетании «при державе», означает, что создание храма поставлено в определенные хронологические рамки. Указанные элементы являлись обязательными для творений той эпохи. Так, в конце Трефология 1519 г. помещена опубликованная Ю. Л. Рыковым надпись известного книгописца Сидора: «Написана бысть сиа книга в городе Вязьме в селе Новом великого князя подклетном, стоянием Рождества Христова соборной церкви великого князя ружной при дрьженьи великого князя Василия Ивановича всея Руси, а наймом (здесь и далее курсив мой. — А. Ю.) Ивана Григорьевича Годунова в лето 7027-го на память святого отца нашего Офанасия Офонскаго месяца июля 5 день». За этой записью следует другая: «В лета 7027 списана бысть книги сия, рекомы Трефолой, месяца июля 5 день во 3 час дни на память святого отца нашего Офанасия Афоньскаго при благоверном христолюбивом великом князе Василье Ивановиче всея Руси во 18 лето царства его, при архиепископе нашем Варламе, митрополите всея Руси, в богохранимом граде в Вязьме, в селе в Новом великого князя подклетном, строением и попецениему и повелением господина моего Ивана Григорьевича Годунова»[552].
В изучаемой храмоздательной надписи из-за ее дефектности сохранился один элемент «при державе» и не сохранился другой — по чьему «повелению» собор был построен. Именно это обстоятельство ввело в заблуждение дореволюционных и советских искусствоведов. В действительности же Иван IV не имел ни права, ни возможности в 1558–1561 гг. строить храм в чужом уделе. Инициатором строительства мог быть лишь старицкий князь Владимир Андреевич. Утверждая это, нельзя обойти стороной естественный вопрос: как теперь объяснить идейнообразное значение храма?
Обратимся к тексту храмоздательной надписи. По ней построенный собор посвящен очень популярным на Руси святым: Борису и Глебу. Едва ли уместно здесь подробно останавливаться на истории этого культа, восходящей ко временам междоусобной борьбы XII в. Недавно H. С. Борисов в работе, посвященной датированным летописным известиям XIV–XV вв., показал, что культовое строительство имело не только каноническое значение, но и «мирское». Собор Михаила Архангела, второй по значению храм Москвы, был освящен в Кремле 20 сентября 1333 г. «Выбор этого дня, — пишет исследователь, — глубоко символичен. В этот день отмечалась память Михаила Черниговского, убитого в Орде в 1246 г. за отказ поклониться местным святыням. Имя этого князя символизировало готовность к самопожертвованию, непокорность Орде. Освящение собора в день его памяти означало поминовение погибших от рук ордынцев и обещание отомстить за них»[553].
Не только в культовом строительстве, но и в обыденном сознании людей того времени религиозные символы играли большую роль. «Дважды — в 1340 и 1342 г. — князь Семен Гордый отправлялся в опасное путешествие в Орду в один и тот же день — 2 мая, в день Бориса и Глеба, "святых покровителей" русских князей. Дмитрий Донской в 1371 г. поехал в Орду 15 июля, в день памяти своего святого предка, князя Владимира I Святославовича. В 1432 г. Василий II и Юрий Звенигородский, уезжая в Орду для решения династического спора, следуя давней семейной традиции, уповали на помощь Богородицы…»[554]
Что же олицетворял собор, посвященный «святым» Борису и Глебу? Ведь символика этого культа многоаспектна. Борис и Глеб — князья — покровители династий Рюриковичей; они — князья-воины; наконец, князья-мученики, «страстотерпцы». Борис и Глеб повиновались старшему брату, хотя знали о его коварстве, и погибли; Святополк же стал великим князем. Культ этих «святых» символизировал осуждение братоубийственной междоусобицы. Материалы археологических раскопок, проведенных в начале XX в., показали, что у Борисоглебского собора не было предшественников, скажем, деревянной церкви, посвященной тем же святым[555]. Значит инициатива такого посвящения полностью исходила от Владимира Андреевича.
Вернемся вновь к надписям. Борисоглебский собор был создан «родителем (Владимира Андреевича. — А. Ю.) на поминовение и в память прочим родом…». Что это значит? Ефросинья Хованская, мать Владимира, была еще жива. Отец же Владимира, Андрей Иванович, в 1537 г. поднял открытый мятеж против правительства Елены Глинской, когда Ивану IV было всего семь лет. Как известно, мятеж кончился трагично для отца Владимира — арестом, смертью в тюрьме и содержанием под стражей его семьи[556].
Чрезвычайный интерес представляет одна знаменательная параллель. Освящение Борисоглебского собора в Старице произошло 2 мая 1561 г.[557], а двадцатью четырьмя годами ранее, в тот же праздник «памяти» Бориса и Глеба (2 мая 1537 г.), произошел отъезд Андрея из своей резиденции, явившийся первым днем Старицкого мятежа. Не это ли имел в виду Владимир, посвящая храм Борису и Глебу? Конечно же, вряд ли Владимир что-нибудь помнил о событиях мая-июня 1537 г. Тогда ему было немногим более трех лет. Но то, что его отец бежал из Старицы на праздник «святых» Бориса и Глеба, он наверняка знал от своей матери — Ефросиньи Хованской. Верно отметил H. С. Борисов: «Два годичных круга — круг реальной жизни и круг церковного календаря — месяцеслова совмещались в сознании древнерусского книжника»[558]. Добавим — не только в сознании книжника, но всякого человека той эпохи.
Вряд ли случайно Андрей Старицкий бежал именно 2 мая. По всей видимости, этой своей акцией он хотел придать определенный смысл, намекая, что он не хочет повторить злополучную судьбу князей-мучеников. Также сомнительно, что Владимир посвятил собор Борису и Глебу, не зная и не имея в виду судьбу своего отца, тем более что фраза храмоздательной надписи определенно указывала на родителя. Но почему все-таки «на поминовение родителем»? Ведь была же еще жива Ефросинья Хованская!
Обратимся к прекрасным образцам художественного шитья мастерской князей Старицких. Наиболее раннее произведение — «воздух большой», или плащаница, хранившаяся в Иосифо-Волоколамском монастыре, относится к 1558 г.[559] Напомним, что в этот же год произошла закладка храма в Старице. В монастырской описи XVII в. об этой плащанице сказано: «Дание благоверные княгини Ефросинии и сына ея князя Владимира, внука великого князя Ивана Васильевича всея Русии 7066 году»[560]. В этой описи зафиксировано кратко то, что было вышито на самой плащанице. Другая плащаница была подарена старицким князем в Троице-Сергиев монастырь в 1561 г. — в том же году был освящен Борисоглебский собор. На плащанице вышит следующий текст: «Ле 7069 го благодатию святаго духа святыя и живоначальныя Троица и пречистыя ег богоматере и молитвою преподобного отца нашего Сергия при благочтивом цари великом князе Иване Васильевичи всея Русей преосщенном митрополите Макарии зделан бысть сии воздух в дом святыя живоначальныя Троица повелением благовернаго государя князя Владимера Андреевича внука великого князя Ивана Васильевича правнука великаго князя Василя Васильевича Темнаго и благоверный его матери княж Андреевы Иванович княгини Еуфросини дан сии воздух на честь и на поклонение всем православным християном и на воспоминание последнему роду в вечный поминок по свои душах и во веки аминь»[561].
Итак, если соотнести храмоздательную надпись с текстами на плащаницах, сделанных в мастерской Ефросиньи Хованской, то можно определить, кого же имел в виду Владимир Андреевич, строя храм «на поминовение родителем». Это прежде всего — его отец — Андрей Старицкий; далее идут не просто «родители», а великие князья (мужская линия), правившие государством: Василий II Темный, Иван III. Такой выбор «родителей» не случаен, как не случайно и то, что в надписи на плащанице, подаренной в Троице-Сергиев монастырь в 1561 г., употреблена необычная для удельного князя формула: «Повелением благовернаго государя князя Владимира Андреевича…» А. А. Зимин, анализируя тексты на плащаницах, писал: «Напоминая таким образом о своем происхождении от великих князей Василия II и Ивана III, старицкий князь тем самым недвусмысленно заявлял свои права на наследование московским престолом: он, так же как и Иван IV, был внуком Ивана III, а прецедент коронации внука великого князя существовал уже с 1498 г.»[562] Если в плащаницах Владимир Андреевич намекал на свое происхождение от великих князей, заявляя свои права на престол, то, посвящая собор святым Борису и Глебу, он создавал памятник, олицетворяющий не только одну из основных христианских добродетелей — покорность, но и символизирующий (от противного), что эта добродетель в «родителех» Владимира Андреевича.
И в мотиве покорности есть нечто вызывающее, ибо клятвопреступник Святополк, убив братьев, стал великим князем. Напрашивается параллель: Андрей Старицкий погиб в 1537 г., обманутый крестоцелованием И. Ф. Овчины Оболенского, который, по всей видимости, получил на это разрешение от самой Елены Глинской[563].
Вполне допустимо, что Владимир Андреевич мог и не знать всех подробностей Старицкого мятежа. Но весьма активную роль во всех делах удельного князя играла его мать — Ефросинья Хованская, которая вряд ли забыла 1537 г. Ведь не случайно в апрельской крестоцеловальной записи 1554 г., взятой с Владимира Андреевича, особо оговаривается пункт, согласно которому удельный князь обязывался донести великому князю на свою мать, если она начнет «умышлять какое-либо лихо»