§ 3. Зарубежная историография
Зарубежная историография изучаемой темы невелика. Она представлена серией научно-популярных работ Г. Эккарда, А. Труя, К. Валишевского, В. Серчика, Э. Доннерта и др., посвященных эпохе Ивана Грозного, в которых кратко и без специального анализа источников освещаются события политической борьбы в 30-х гг. XVI в.[69]
Наибольший интерес для нас представляют специальные работы Г. Рюсса и П. Нитче.
Статья Г. Рюсса[70] посвящена правлению Елены Глинской. Он считает, что ее регентство не было закреплено в завещании Василия III; всю власть великий князь передал трехлетнему наследнику — Ивану IV. Регентство Елены Глинской основано было на устном соглашении — завете Василия III об управлении страной. Это соответствовало традиции. Вместе с тем, поскольку присягу принесли не только Ивану IV, но и Елене, регентство в правовом отношении было законным, что существенно отличает правление Елены Глинской от наступившего в 1538 г. периода так называемого боярского правления. До конца 1535 г. ее политический статус не был четко очерчен. Из анализа летописной статьи о приеме Иваном IV и Еленой казанского царя Шиг-Алея в декабре 1535 г. Рюсс заключает, что бояре признали наконец мать нового великого князя правительницей. То, что Елену не упоминали в дипломатических документах, Рюсс объясняет так: московиты боялись обвинений, что ими управляет женщина. При оценке политической борьбы времени правления Елены Глинской, монетной и губной реформ, Рюсс исходит из общей концепции, что бояре не были противниками централизации, а поэтому их роль в событиях 30-х гг. XVI в. не была реакционной.
В монографии П. Нитче, посвященной изучению традиции престолонаследия на Руси, специально анализируются события правления Елены Глинской[71]. Особое внимание автор уделяет положению правительницы. Как и Рюсс, он считает, что регентство Елены Глинской было основано на устном соглашении. Нитче отмечает также, что укреплению позиции правительницы способствовало падение Михаила Львовича Глинского в августе 1534 г. Хотя Елена была политически активной, Иван IV по традиции, в историко-правовом смысле, оставался «государем», что ярко проявилось в оформлении дипломатических бумаг. Елена Глинская упоминалась только во «внутренней» документации.
Положительно оценивая проявившийся в вышеупомянутых работах интерес к проблеме организации власти во время правления Елены Глинской, нужно признать, что проблема эта так и не получила обстоятельного объяснения. В интересных и плодотворных работах Г. Рюсса и П. Нитче мало места уделено взаимосвязи становления политического статуса Елены Глинской и хода политической борьбы. Именно поэтому вызывают возражения утверждения западногерманских ученых о роли Елены как регентши, о характере самого регентства. Свою интерпретацию этих трудных вопросов автор настоящей работы дает в соответствующей главе[72].
§ 4. Источники
Целью настоящего обзора является установление круга привлеченных к изучению источников и выяснение, какого рода информацию можно извлечь из них для решения поставленных к исследованию задач.
Следуя ленинскому указанию «брать не отдельные факты, а всю совокупность относящихся к рассматриваемому вопросу фактов, без единого исключения»[73], автор стремился привлечь всю совокупность дошедших до нас источников по истории политической борьбы в годы правления Елены Глинской. Источниковедческий анализ в настоящей работе неотделим от хода исследования. Поэтому конкретные наблюдения над источниками входят в каждую из глав диссертации. Здесь же автор счел целесообразным остановиться лишь на общей их характеристике.
Основными источниками для настоящей диссертации явились летописи. Летопись, как известно, источник нарративный и всегда тенденциозный вне зависимости от происхождения. «И самое дело воссоздание прошлого, — писал А. Н. Насонов, — не могло не касаться насущных нужд народа, а то или иное освещение событий не могло не затрагивать интересов правящих классов, общественных учреждений и отдельных деятелей»[74]. Разобраться, почему именно так, а не иначе летопись описывает событие, выявить таким образом ее тенденцию и понять, что редактору летописи выгодно было сказать и о чем умолчать, — вот что лежит в основе не «потребительского», а строго научного использования этого вида источников[75].
Информацию летописного источника можно условно разделить на ту, которую «прямо» сообщает летописец, и ту, которая «просачивается» помимо его желания, являясь невольной «проговоркой» источника. Французский медиевист М. Блок полагал, что для исторического исследования второй вид информации даже важнее первого: «В явно намеренных свидетельствах наше внимание сейчас преимущественно привлекает уже не то, что сказано в тексте умышленно, мы гораздо охотнее хватаемся за то, что автор дает нам понять сам того не желая»[76]. Однако едва ли прав английский историк Р. Дж. Коллингвуд, абсолютизирующий значение косвенного свидетельства источника[77]. Я. С. Лурье справедливо считает, что «косвенное использование источника не означает отказа от оценки его прямых показаний. Напротив, каждый нарративный источник нуждается в такой двойной оценке и в обоих случаях анализ источника является необходимым условием его использования»[78].
Характерной особенностью летописных источников является то, что в большинстве случаев они не синхронно, а задним числом (с позиций политической борьбы времени составления летописей) повествуют о прошлом. Прав был А. А. Зимин, когда писал о недопустимых методах анализа разновременных источников: «Нередко для доказательства того или иного тезиса привлекаются любые источники, независимо от времени их создания. Часто психологическим основанием для этого является сравнительное малое число древних источников и желание как можно больше расширить их количество»[79]. Использовать сообщения тех летописных сводов, которые были составлены позже описываемых событий, возможно лишь в том случае, если проведена оценка тенденции и характера всего летописного памятника и выяснена политическая обстановка времени возникновения редакции. Лишь в этом случае историк страхует себя от некритического использования летописных известий и получает ключ к пониманию степени их достоверности.
Большим достижением русской и советской археографии является то, что большинство основных летописных памятников, повествующих о событиях времени правления Елены Глинской, уже опубликовано на высоком научном уровне.
Наиболее ранним памятником официального летописания, в котором дается описание политической истории 30-х гг., является Воскресная летопись[80].
Последняя редакция летописи[81], по мнению С. А. Левиной, относится к 1542–1544 гг. — времени господства боярской группировки князей Шуйских.
Следующий памятник московского летописания — Летописец начала царства — составлен был в 1553–1555 гг. при активном участии Алексея Адашева. Как показал А. А. Зимин, характер Летописца свидетельствует «об официальном происхождении этого памятника и о государственной казне, как о той канцелярии, с которой следует связывать его появление»[82]. Связь летописи с государственной казной делает этот источник репрезентативным для настоящего исследования. Летописец начала царства явился одним из источников Царственной книги[83], также используемой в рамках диссертации[84].
Воскресенская летопись и Летописец начала царства были включены в списки Патриарший и Оболенского Никоновского летописного свода, который создавался, по мнению Б. М. Клосса, во второй половине 50-х гг. XVI в.[85]
Автором были привлечены к исследованию и проанализированы также миниатюры Синодальной летописи и Царственной книги Лицевого свода, который составлен был по повелению Ивана Грозного во второй половине XVI в.[86] Анализ миниатюр, относящихся ко времени правления Елены Глинской (их более двухсот), существенно уточняет наши представления о конкретных событиях и фактах, так как не всегда миниатюрист четко следовал летописному тексту и в некоторых случаях позволял внести в изображения что-то свое. Например, ни в одном летописном источнике, повествующем о казни участников мятежа Андрея Ивановича Старицкого в 1537 г., нет указаний, что мятежникам отрубали кисти рук. Миниатюрист же изобразил такую казнь[87]. Весьма важно, какие уборы — символы власти изображал художник на голове Ивана IV и Елены Глинской. В литературе уже обращалось внимание на эти атрибуты власти, однако применительно к регентству Елены Глинской не было проанализировано сочетание головных уборов Ивана IV и его матери. Между тем такой анализ проливает дополнительный свет на изучаемую в диссертации проблему политического статуса правительницы.
Важное место в исследованиях принадлежит анализу неофициальных летописных источников. Вологодско-Пермскую летопись М. Н. Тихомиров назвал «лучшим источником по истории правления Елены Глинской»