[88]. Ученый считал, что в основу этой летописи был положен свод 1526 г., который «был дополнен на основании московских записей за 1527–1539 гг. Время составления этого полного свода… дошедшего до нас в трех списках, Синодальном, Кирилловском и Чертковском не заходит дальше 1540–1550 гг.»[89].
Привлечены к исследованию новгородские и псковские летописи[90]. Среди них важнейшей является Новгородская IV летопись[91]. По вполне обоснованной гипотезе А. А. Шахматова эта летопись, содержащая известия с 1480 по 1539 г., была положена в основу недошедшего Новгородского летописного свода редакции 1542–1544 гг., доведенного в изложении до 1539 г.[92]
Постниковский летописец, характер которого М. Н. Тихомиров не случайно назвал необычным, содержит ряд уникальных известий, не встречающихся ни в одном другом летописном памятнике (например, подробные сведения о содержании арестованной семьи Андрея Старицкого и т. д.)[93]. М. Н. Тихомиров предполагал, что автором этого летописца был дьяк Постник Губин. Составление же летописи он относил к середине XVI в. «Перед нами, — писал ученый, — очень интересный историографический памятник — русские мемуары XVI в., облеченные в обычную форму летописных записей»[94].
Ценным источником по истории политической борьбы в 30-х гг. XVI в. является также Пискаревсий летописец, который обнаружила и опубликовала О. Я. Яковлева[95]. По ее мнению, летописец был написан между 1621 и 1625 гг. М. Н. Тихомиров полагал, что Пискаревский летописец — компиляция разного рода записей за XVI в.[96]; составлен был, видимо, в окружении князей Шуйских; составителем же мог быть московский печатник Никита Федорович Фофанов.
Особо надо выделить «Повесть о поимании князя Андрея Ивановича Старицкого»[97] — источник, написанный, как предполагал М. Н. Тихомиров, «лицом, близким к Оболенским», служившим в старицком уделе. Автор Повести осуждает действия Елены, полностью оправдывая Андрея Старицкого. Политическая тенденция этого памятника противостоит официальной версии «поимания», что позволило путем сравнительного анализа источников выявить тенденциозные искажения хронологии событий мятежа Андрея Старицкого в Воскресенской летописи[98].
В ходе изучения политической борьбы в 30-х гг. XVI в. автор вынужден был обращаться к аналогичным событиям, происходившим после смерти Василия Дмитриевича в 1425 г., когда на престоле оказался малолетний Василий Васильевич[99]. К исследованию поэтому привлечены некоторые основные летописные источники, освещающие события феодальной войны второй четверти XV в.
Среди них — Московский летописный свод 1479 г.[100], Летописный свод 1497 г.[101], уже упоминавшаяся Вологодско-Пермская летопись[102], Никаноровская летопись[103], Патриаршая летопись[104].
В диссертации были использованы отдельные сообщения из Русского Хронографа[105], Новгородской II Архивской летописи[106], Хроники Литовской и Жемойтской[107], Евреиновской летописи[108], Краткого летописца[109], Софийской II летописи[110], Супральской летописи[111].
Весьма ценными нарративными источниками для изучения политической борьбы в годы правления Елены Глинской являются также «Записки о московитских делах» имперского посла С. Герберштейна, переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским, сочинения Андрея Курбского[112].
К исследованию привлечены и документальные материалы: духовные и договорные грамоты великих и удельных князей[113], официальная и неофициальная переписка[114], актовые материалы[115], посольские дела[116], писцовые книги[117]. Документальные источники существенно дополняют, уточняют, корректируют те сведения, которые исходят от нарративных источников[118]. Так, особую значимость для исследуемой темы приобретают документы посольских дел (статейные списки, наказы послам и посланникам и т. д.), в которых нередко можно обнаружить информацию и о внутриполитических делах. До сих пор в литературе, например, не обращалось внимание на первое, по существу, официальное сообщение о мятеже Андрея Старицкого — «память» русскому гонцу Савину Ослябьеву-Емельянову, который 23 декабря 1537 г., через две недели после смерти князя Андрея в тюрьме, был отправлен в Великое княжество Литовское. В этой «памяти» дается оценка мятежа, согласно которой вся вина за случившуюся «замятию» возлагалась только на удельного князя: официальная версия затем претерпела изменения. Этот пример — из числа курьезных, ибо упомянутый выше документ был опубликован еще в середине прошлого века[119]. В не опубликованных же до сих пор «Крымских делах» имеются важные и интересные сведения, касающиеся как внешней, так и внутренней политики правительства Елены Глинской. Хорошо известны события бегства С. Ф. Бельского и И. В. Ляцкого в Великое княжество Литовское. Опубликованы были и материалы, касающиеся деятельности С. Ф. Бельского за рубежом. Однако не было известно, что Елена Глинская от имени Ивана IV в 1537 г. отправила в Крым опасную грамоту[120] на имя С. Ф. Бельского с предложением ему вернуться на родину: одновременно было дано секретное указание в случае несогласия Бельского — убить его.
Разрядные книги использовались для уточнения биографических данных феодалов[121], родословные — для сведений по генеалогии[122].
Таков круг основных источников, использованных автором в диссертации.
Глава II.Завещание Василия III и дипломатика великокняжеских духовных грамот
Завещание Василия III не сохранилось. Сам по себе факт достаточно странный. Ведь духовные грамоты остальных великих князей, начиная с Ивана Калиты, дошли до нас, если не в подлиннике, то в списке.
Пропавшее завещание вызвало оживленные споры. По мнению А. Е. Преснякова, духовная грамота Василия III была уничтожена в годы боярского правления как противоречившая интересам боярства. А. А. Зимин, ссылаясь на актовые материалы и духовную Ивана IV, доказал, что оно не могло быть уничтожено по крайней мере до 70-х гг. XVI в. Присоединяясь к мнению А. А. Зимина, И. И. Смирнов относил исчезновение завещания к концу XVI — началу XVII в., ко времени «смуты» в государстве[123]. Упомянутые исследователи были единодушны в одном: такая судьба духовной — не случайность. Обстановка, в которой писалось завещание, была необычной. Смертельно больной великий князь оставлял на престоле трехлетнего наследника — будущего Ивана Грозного. До возмужания юного государя Василий должен был кому-то поручить жизнь сына. Естественно предполагать, что содержанием завещания интересовались те, кто по тем или иным причинам хотел утаить этот документ или его уничтожить.
Спор историков сосредоточился главным образом вокруг вопроса о характере завещательных распоряжений государя. Кому он доверил управление государством? Существовал ли совет душеприказчиков? Или управление страной Василий поручил всей Боярской думе в целом? Основываясь на сообщении Псковской летописи, по которой великий князь «приказал» своим «немногим боярам» беречь сына, А. Е. Пресняков делает вывод о передаче государственной власти этим немногим боярам. По тексту летописного рассказа о последних днях жизни великого князя, находящегося в Новгородской IV летописи, историк определил, кому именно была доверена власть. А. Е. Пресняков заметил, что в летописном рассказе расчленены «приказывания» о сыне, великом князе Иване и «устроении земском». Одной группе бояр официально надлежало выполнять все заветы умирающего великого князя, другой же, состоявшей из трех человек, была поручена «опека над положением великой княгини»[124]. В первую группу входили бояре: кн. Василий Васильевич и Иван Васильевич Шуйские, Михаил Семенович Воронцов, Михаил Васильевич Тучков, казначей Петр Иванович Головин, дьяки Меньшой Путятин, Федор Мишурин; во вторую — Михаил Юрьевич Захарьин, Михаил Львович Глинский, тверской дворецкий Иван Юрьевич Шигона Поджогин. Мнение А. Е. Преснякова активно поддерживал и развивал И. И. Смирнов. Он считал, что обе группы опекунов, с незначительным различием в функциях, составили «правительство», которое просуществовало вплоть до августа 1534 г. Для доказательства существования «правительства» или регентского совета (И. И. Смирнов ставил знак равенства между этими понятиями) он привлек два важнейших свидетельства: показания некоего Войтеха, польского жолнера, бежавшего из русского плена 2 июля 1534 г., и сочинение имперского посла С. Герберштейна